Есть ли жизнь на Альфе Центавра?

Чтобы все это пережить, Кроули сразу начал рассказывать историю про тот разговор о «Прибытии поезда», а потом – про свой совет насчет Сибири. И снова слишком поздно сообразил, ровно за секунду до того, как Азирафель спросил, куда сам Кроули уезжал. Пришлось ответить, что в Ост-Индию – так сразу было понятно, когда он это делал, без необходимости в очередной раз поминать эту их хренову ссору. Ангел, по счастью, решил тему не развивать, вместо этого принявшись улавливать каббалистические и шекспировские отсылки в тексте и восхищаться ими. Зато обнял Кроули за плечи, что было вообще-то довольно кстати… обнимание Азирафеля значительно повышало переносимость трудных ситуаций. – Из этой песни довольно легко понять, что он тогда был совершенно не в порядке, – сделал ангел вывод в конце. – Вот и писал бы про свои переживания… – буркнул Кроули и снова зарылся лицом Азирафелю в плечо. – А он о чем написал? – спросил тот, но тут начавшаяся следующая песня, по счастью, избавила Кроули от очередных объяснений. Ангел только сказал: – Оу… – и молча дослушал целиком и ее, и следующую. Вид у него был завороженный. Надежды на то, что ему не понравится, таяли с каждой минутой. – Это восхитительно! – сообщил Азирафель, когда пластинка перевернулась на вторую сторону. – Как точно Дэвид мог ухватить суть и смысл переживаний… – Он был эмпатом, – мрачно буркнул Кроули. – Ты же не думаешь, что я мог этого не заметить, дорогой? – Я думаю, ты это заметил раза в три быстрее меня… – И был очень рад. – Кроули собирался уже возмущенно поинтересоваться, чему именно, но ангел решил все выложить сам, видимо, проникнувшись музыкой до самой глубины: – Мне было важно узнать, что кто-то еще способен увидеть твои переживания – и, возможно, поддержать тебя лучше, чем мог тогда я… Я не знал, что он так сильно впечатлился, что даже написал музыку, иначе обрадовался бы еще сильнее. Ведь она осталась с тобой на годы. «Ебена мать!» – с чувством подумал Кроули. У Азирафеля, разумеется, был совершенно свой, абсолютно азирафелевский взгляд на ужасающий альбом. С которым Кроули совершенно не хотел сейчас спорить, но и согласиться был не готов. По счастью, ангел не ждал от него ответа, а продолжил говорить: – Но все же ты отчасти прав… Удивительно и лестно, что в самую трудную минуту жизни Дэвид решил обратиться не только к своим, но и к нашим переживаниям. Азирафелю всегда было легко вот так просто взять и вдруг сказать что-нибудь совершенно невозможное, в таком вот роде. Я думаю, ты очень добр, Кроули. Ты когда-то был ангелом, Кроули. Я тебя люблю, Кроули. Как славно, что Дэвид записал альбом о наших тысячелетних любовных терзаниях, Кроули. Ляпнуть такое, от чего Кроули дышать забудет и ощутит, как головной мозг хлопьями осыпается по позвоночнику в задницу… потому что он вдруг совершенно ясно поймет, почему Дэвид решил именно так, ровно тогда… Фразы вставали на место одна за одной, как кусочки паззла. «“Station to Station” – это собирательный образ поисков любви. Периодически – под видом поисков чего-то еще». «В первый и последний раз я попытался разобраться, как вы устроены, в семьдесят шестом. Мне тогда казалось, что это мне что-то даст…» «Чувства, огромные, как космос. Бесконечность и звезды. Я бы хотел. Почувствовать такое». – Не думал, что ты оценишь… Ты обычно не любишь, когда с тобой всерьез спорят. – Не напомнишь мне, о чем была суть спора?.. – О природе чувств. И бесчувственности. «Хрень какая-то… невозможная», – подумал Кроули. Но в этот раз у него совершенно не вышло перестать осознавать, как четыре года назад, когда он мюзикл смотрел. Дэвид писал альбом о том, чем они похожи. Дэвид писал альбом и спрашивал, как Кроули, черт побери, выжил столько времени в этой заднице, из которой не видел выхода. Дэвид писал альбом – и сразу точно знал, в чем ответ. А Кроули не знал. Не видел. Не думал. Потому что демонам не положено любви, так реальность устроена… То есть, он думал, что она так устроена. Азирафель, в которого он сейчас вжимался носом и боком, явственно доказывал обратное. Поэтому Кроули не мог не допонять все теперь… «Реальность не нужно развинчивать и копаться в мертвых запчастях, пытаясь понять принцип работы. Ей просто нужно радоваться, целиком…» Дэвид написал альбом, а потом через двадцать лет пришел и рассказал ему обо всех выводах, которые сделал по итогам. Начал благодарить с кофе – а закончил душеспасительными беседами. О том, что может стать лучше. И о том, как именно может стать. Рассчитывая, что Кроули когда-нибудь пригодится. И оно, конечно, пригодилось… Феерический засранец! – Об этом мы тоже в тот раз беседовали! Голос Азирафеля вырвал Кроули из зияющих глубин его собственных переживаний. Из колонок до сих про играла “TVC15”, так что он растерянно спросил: – О пропадающих в телевизоре людях?.. – О том, почему я воздерживаюсь от просмотра телевидения. И даже не завожу телевизор в магазине. – Вот же паршивец… шибко талантливый! Если представить себе, что весь альбом был параллельным пересказом сразу двух разговоров, наложенным поверх на собственные размышления Дэвида – все становилось совершенно понятно. Отвратительно кристально ясно. И Кроули теперь предстояло с этим новым знанием как-то жить. Любовь просто есть – и все. Или ее просто нет – и тоже все. Ее невозможно выделить алхимическими экспериментами. Невозможно постигнуть, расшифровывая каббалистические знаки, если ты ее не ощущаешь. Невозможно добиться, тщательно следуя Предначертанному Плану. Она заводится просто так. И в то же время, если уж завелась – никакими магическими манипуляциями ты ее из себя не выведешь. И тогда один эмпатический засранец совершенно не будет тебя пугаться, а будет заливисто ржать… И писать альбомы о разнице между тем, кто действительно ни хрена не чувствует, и тем, кому кажется, что он ни хрена не чувствует. И снова заливисто ржать над твоей реакцией. Потому что прекрасно видит, знает, что любовь уже проросла у тебя внутри и корни пустила, как проклятое это дерево в Эдемском саду. И ты рано или поздно сорвешь блядское яблоко и сожрешь. Иначе оно бы росло не у тебя внутри, а где-нибудь на высокой горе, или на луне… То есть, ты себя всю жизнь убеждаешь, что ровно там оно и находится, и до него ни за что не добраться. Но это, конечно, вранье. – Ангел… ты о чем сейчас думаешь? – подняв голову, спросил Кроули. Лицо у Азирафеля было проникновенно-сосредоточенное, так что сейчас Кроули наверняка ждали какие-нибудь пугающие откровения про чувства. Но это было лучше, чем сидеть наедине с собственными откровениями. – Я думал о том, что… – ангел сделал такую протяжную паузу, что Кроули на всякий случай сразу приготовился к сложным разговорам. И не зря. – …здесь чувствуется так потрясающе много связи с его последней работой. – Ты ее что, тоже слышал?! – Видел. – Когда?.. – На премьере. Дэвид очень просил меня прийти. – Просил, значит, очень… «Засранец! – в который раз подумал Кроули. – И сводник». – Разумеется, я не мог отказать… – Угу. Меня тоже просил. И я тоже пришел. Азирафель изумленно захлопал глазами. – Мы… оба там были?.. – Представь себе! «Потому что никогда нельзя сказать наверняка, что кто-то желает того же, чего желаешь ты…» – выразительно пропели колонки. – Как жаль! Он был бы рад узнать, что мы там все-таки увиделись… – А я был бы… не готов, – Кроули скривился. – Я, может, и сейчас не совсем готов… «Останься в этот раз…» – донеслось из проигрывателя. «Да ты нарочно, что ли, издеваешься?!» – мысленно возмутился Кроули. – Возможно, я тогда тоже не был готов, – ангел вздохнул. – Я о многом был не готов говорить с тобой откровенно до Апокалипсиса. Но все равно жаль… – Дэвид бы, небось, сказал что-нибудь в том духе, что раз оно так сложилось, значит, нужно попытаться извлечь максимум из этого положения вещей… Или что-нибудь в таком роде. Азирафель расплылся в умиленной улыбке и провел пальцами по волосам у Кроули на макушке. – О, ты представляешь себе, что он мог бы сказать! Это так… – Ох, заткнись, пожалуйста! И слушай следующую песню. «Желательно тоже молча», – закончил Кроули про себя. Даже представить страшно было, что ангел может про нее сказать… И в какой причудливый коктейль это смешается с недавними мыслями самого Кроули. Он вздохнул и закрыл глаза, вслушиваясь в то, как бас-гитара отбивает ритм сердца. А потом положил ладонь на грудь Азирафелю, по центру и чуть левее – и ощутил второе биение, сливающееся с тем, из музыки, в странном синкопированном ритме. Прямо как Дэвиду всегда нравилось… У них с ангелом тоже стучали сердца, хотя это и было не обязательно, чтобы жить: они поддерживали температуру тела, цвет лица, давали возможность физически ощутить эмоции – злость, или радость. Кроули это нравилось. Так можно было сильнее ощущать себя живым, материальная оболочка позволяла ощутить это легко и так… ярко. Сильно. Ему нравилось быть воплощенным. Ему нравилось быть здесь. Чувствовать бытие кожей, вдыхать его носом, ощущать на языке. Прикасаться к Азирафелю – и ощущать его бытие тоже. Стук сердца отдавался в ладонь. Овеществленная пульсация жизни. Стук сердца подстроился к ритму музыки, ускорился вместе с ним, взмыв вверх по дуге – и закончился на таком резком прерывистом вдохе, что Кроули вскинул голову и обеспокоенно взглянул на ангела. Тот как раз принялся нервным движением доставать из кармана носовой платок, и в глазах у него стояли слезы, медленно стекая двумя тонкими мокрыми дорожками по щекам. – Ангел… ты чего?.. – Это так… прекрасно и… и пронзительно… Кроули отобрал у него платок и принялся осторожно промокать слезы. – Ты древний сентиментальный небесный… – Азирафель всхлипнул особенно надрывно, и слезы покатились с новой силой. – Ох, иди сюда! – Кроули притянул его к себе и поцеловал. Было очень хорошо – быть воплощенным. И вот этим тоже: отличным, простым, понятным и очень приятным способом показать, что кто-то... нравится тебе просто так. И много больше, чем нравится... тоже просто так. По правде говоря, до семьдесят второго года Кроули не додумывался посмотреть на это… времяпровождение с такой стороны. Опыт работы слишком мешал. Может, и не додумался бы сам… «За… сра… нец…», – подумал Кроули, когда смог думать, а не только ощущать. По всему выходило, что ему сейчас нужно быть благодарным… за все эти сегодняшние разговоры чудовищные. И даже за рыдающего ангела. За то, что Кроули был вполне в состоянии к две тысячи восемнадцатому году представить, что может просто так кому-то понравиться. И за дурацкую мысль тем вечером после неслучившегося Апокалипсиса: «Ну, хотя бы целуюсь я хорошо, значит, слишком ужасно не выйдет», – от которой ему стало намного легче взять и что-то сделать, а не просто сидеть и таращиться на ангела в немом оцепенении. За то, что благодарность самого Дэвида, начавшись с кофе, не закончилась даже на философских советах по обращению с реальностью. Он точно знал, что хочет сделать – и старательно продолжал все двадцать лет. В благодарность за то, что Кроули с Азирафелем помогли ему выбраться из самой большой в его жизни задницы, делал все, что мог, чтобы помочь им выбраться из их собственной задницы. Даже если его уже не будет рядом, когда она наступит… Он офигенно умел планировать и предполагать наперед. Безо всякого пророческого дара. И, как можно видеть, пользовался этим не только для того, чтобы писать музыку, которую допоймут через десять лет, паршивец этакий! Дэвид считал, что оно того стоило, ввязываться в помощь с безнадежным делом накануне конца света. Да и во всю эту историю с концом света – тоже стоило. Потому что… всегда есть возможности. Потому что если тебе хочется ввязаться, стоит ввязываться. И Кроули, мать его еби, вот прямо сейчас соглашался с ним каждой клеткой физического тела и каждой частицей нематериальной сущности. Оно все того стоило, всегда. Доматываться до всех с сомнительными вопросами, падать с Небес вниз, но не затыкаться, а продолжать спрашивать. Домотаться до стоящего на стене ангела – и найти единственное в мире существо, с которым хотел бы провести вечность. И страдать от невозможности этого столетиями. Дать домотаться до себя смертному и дать ему стать важной частью твоей жизни, хотя знаешь, что все это закончится слишком быстро. Все это того стоило, всей той хуйни, которая с тобой приключилась из-за того, что ты в него ввязался. Потому что было куда лучше, когда оно есть, чем когда его нет. Потому что это – и была жизнь. Из ничего не выйдет проблем, но и хорошего – не выйдет тоже. Из ничего выйдет только ничего. Даже один поцелуй ангела стоил всех этих шести тысяч лет, это Кроули сейчас ощущал особенно хорошо, до мурашек по коже. А их было больше одного, и других прикосновений, и теплого дыхания возле уха, и эфирных вибраций, пронизывающих насквозь… И все это – стоило целого мира, всей сотворенной Вселенной. Но Кроули не нужно было разменивать одно на другое: у него был Азирафель, и мироздание тоже было. Он ощущал себя невероятным богачом. Наверное, так выглядело счастье?.. «Мне наконец стало лучше, как видишь», – подумал Кроули. «С твоего поцелуя… начинается моя жизнь», – пропел знакомый голос с пластинки. «Продолжается», – зачем-то поправил Кроули. И продолжил жить. Бытие прямо сейчас было упоительно прекрасным, состоящим из ангельского сияния, запаха и вкуса, из ярких горячих вспышек прикосновений к спине, бедрам, шее, груди, из наэлектризованных ощущений на Кончиках пальцев Кроули, когда прикасался он сам. Бытие было восхитительно и в ближайшие минут пятнадцать или двадцать должно было стать еще восхитительнее. Музыка взвивалась на фоне, подходя к кульминации – и это тоже было очень важно. То, что эта песня наконец совпадает с реальностью. Вш-ш-шух… вш-ш-шух… вш-ш-шух… Игла проигрывателя нарезала круги по доигравшей пластинке. – Мы граммофон не выключили… – лениво сказал Азирафель, погладив Кроули пальцами по плечу. «Граммофон! В некоторых вещах ты не способен ускориться даже после конца света…» – подумал Кроули, и внутри от этой мысли сделалось тепло-тепло. И немного печально. Похоже на очень крепкий кофе, который будет горчить, сколько сахара в него ни положи. Кроули будто вернулся в самое начало, когда думал о том, что не сможет Дэвиду обо всем рассказать… Сейчас эти мысли сделались куда более выносимыми. Но все равно было обидно. – Ангел… – М-м-м?... – А ты с ним виделся?.. Ну, после того, как… В комнате воцарилась такая звенящая тишина, что очередной «вш-ш-шух» проехался Кроули по ушам так резко, будто по ним наждачной бумагой провели. Он поднял голову. Азирафель смотрел на него с очень растерянным видом. – У нас его не было. Я искал, – он помотал головой. – Я думал, он к вам попал… то есть, к ним… Туда, вниз. – А… – хрипло выдавил Кроули и закашлялся, потому что случайно перестал дышать. – Нет. Там его тоже нет. Смысл случившегося втекал в голову медленно, как патока. И все же, когда ангел недоуменно спросил: – А где же он тогда?! – у Кроули уже был ответ. – Я думаю… если у нас вышло то, что вышло… у него тоже могло получиться попасть туда, куда он хотел. – А… куда?.. Азирафель все еще был до крайности растерянным, и у Кроули внутри всколыхнулась странная гордость оттого, что Дэвид поделился своей идеей только с ним. А с ангелом – нет. Кроули повернул голову к окну, чтобы взглянуть на звезды. Хотя над Лондоном сейчас висело по-зимнему низкое затянутое облаками дневное небо. Но он всегда мог увидеть звезды: хоть в ясный полдень, хоть на закате… Это, конечно, тоже… Умением чувствовать звезды они с Дэвидом тоже были очень похожи, хоть и видели их по-разному. Кроули улыбнулся этой мысли и тому, какая выразительная и театральная у него вышла пауза. Да дофига у них было общего, если вдуматься! – На Альфу Центавра, – сказал он, покосившись на ангела. – Или куда-нибудь в этом роде…