Его глаза сводят меня с ума

— Ich hasse dich, Ivuskin (я тебя ненавижу, Ивушкин) — сказал Ягер охрипшим голосом. Он не мог поверить, что все закончено для них. Иногда он представлял их будущее после войны. Клаус хотел показать ему свой родной дом, где он родился. Показать Германию такой, какая она была до этой ужасной войны. Он просто хотел жить счастливой жизню с этим человеком, но судьба, видимо, так не думала. Если война — это синоним к слову смерть, то любовь к слову горе. Ягер ненавидел Ивушкина так же, как и любил. Его разрывали и убивали эти чувства, которые он испытывал. Он был подавлен не физически, а психологически. Этот заразительный смех и улыбка, эта русская речь и сложные для произношения слова, которые сводили его с ума. Немец не мог потерять все это. От этих мыслей его поглощало отчаяние и страх все больше и больше, будто проваливался во мрак и пустоту, откуда нет выхода. Сил на слезы и мысли уже не оставалось, и штандартенфюрер провалился в глубокий сон. Наступило утро, но оно начилось не с ярких лучей солнца, как было несколько дней назад. Все вокруг было серым и пустым, без красок. Дождь лил, как из ведра, а сильный ветер нагонял холод и тоску. Сегодня именно тот последний день для Ивушкина, о котором он не знает. Он думает про сегодняшний экзамен и про то, как они будут показывать немцам их мастерство. И как в конце всего этого, Клаус позовет Николая к себе и будет хвалить его за свои старания, попивая дорогой коньяк. Он не знает, что всему этому не суждено быть. Николай проснулся у себя в комнате, в которой лишь маленькая, но мягкая кровать с несколькими коричневыми подушками. Рядом с ней стоит деревянный стол, на котором лежат книги и немецко-русский словарь. Он начал немного учить немеций, чтобы ему было проще общаться с Ягером. Ведь он русский знает, хоть и говорит коряво. Вся комната была светлее и меньше, чем кабинет немца. Ивушкин проснулся, полежал минут пять, переоделся в его чистую одежду и отправился в кабинет Клауса. Николай не понимал, почему Ягер не позвал его вчера к себе. Он сам пытался к нему зайти, но дверь была заперта, а спрашивать у других было сложно. — Хм, может что-то произошло? Вот и забыл — подумал Коля. Дойдя до кабинета и дернув ручкой русский остановился. Еще только начало светлеть, но Ягер всегда вставал рано. Ивушкин принципиально не стучал, он понимал, что он единственный так делает. Так что, это была по меньшей мере его изюминка. Николай простоял несколько секунд, а потом начал стучать. Стукнул один раз, нет ответ, стукнул еще несколько раз, аналогично. Он стал барабанить по двери ногой и низким голосом звать немца: — Ягер, ты что там спишь или кого-то прячешь от меня? Давай открывай — потребовал танкист. Дверь быстро открыли и русский уже хотел вставить свою короткую шутку, но посмотрев на Ягера он замолчал. Его глаза были красными и опухшими от слез, а их кристально-серый цвет превратился в темный и наполнился грустью. Его одежда была вся помятая, что не было характерно для немца. Николай с ужасом посмотрел на него и спросил: — К — Клаус, что случилось? Не молчи, отвечай — с беспокойством спросил он. Он не понимал, что могло растроить этого строго и хладнокровного солдата. Он даже при нем слезу не пускал. Ягер показал жестом, чтобы тот заходил, а сам закрыл дверь. Клаус сел за свое место, протер свои глаза и начал говорить: — Я вчера быть на совещании в одном из штабов. Они догадаться про нас. Мне приказали убить тебя на этом экзамене и выдать полный боевой комплект солдатам. Я принять решение вывезти тебя отсюда в безопасность — он сказал это на одном дыхании, а потом продолжил — У меня есть знакомый в Польше, он там тебе поможет с работай и жильем. Я ему уже написайт. — Чт-что? — сказал Ивушкин тихим тоном. Его голос дрожал и Коля даже на время забыл, как дышать. Внутри него все сжалось, готовое выпрыгнуть наружу. Из глаз потекла слеза одна за другой, а взгляд стал затуманенным и растерянным. — Как так, я не верю в это. — Николай, послушай меня. — Я НЕ ВЕРЮ В ЭТО! — крикнул он на немца. Я НЕ МОГУ ТЕБЯ ОСТАВИТЬ, КЛАУС! Он бился в истерике и слезы катились по его лицу не останавливаясь. Ягер понимал это чувство. Чувство страха и непринятие того, что он больше его не увидит. Коле всегда говорили в детстве, мол не плачь, ты же мужчина. Но когда ты теряешь своего любимого человека, то ему становится все равно на принципы. Ивушкин был готов проклинать все что только можно на этом свете. Немец подошел к нему, сел на корточки и положил свою теплую ладонь на лицо парня. — Эй, тише, спокойно. Слышишь? Я вывезти тебя от сюда, только не плачь — он посмотрел своими глазами на лицо парня и обнял его, паралельно успокаивая его. Немец гладил его спину и шептал что-то на русском в перемешку с немецким. Коля не слушал его, все было непонятным и не реальным. Он не мог поверить, что это случается на яву. Может это просто кошмар? И сейчас он проснется, и окажется у себя в кровати или в кабинете Клауса. Где угодно, только вместе с ним. У них же все только начиналось и у них было бы куча времени после войны. Но от осознания того, что этого больше не существует, он впадал в ужас. Спустя двадцать минут непрерывной истерики он остановился и спросил: — А ты поедешь же со мной? — с ноткой надежды спросил Коля. Ягер понимал, что он не может поехать вместе с ним, он знал слишком много секретной информации, которую он мог бы выдать врагам. За ним бы началась охота, а потом суд и растрел. Но вместе с ним был бы расстрелян Ивушкин. Он не мог так рисковать. Ему уже было плевать на себя, ведь если он отпустит его и доложит, что тот сам сбежал, он автоматический подписывает себе приговор. Уж лучше Колю спасти, чем вместе с ним погибать. Пока к Ягеру будут предъявлять обвинения и готовиться к худшему, Ивушкин сможет далеко от сюда уехать.Он хотел, чтобы тот был счастливым вместе с ним, но все это ушло на задний план. Пускай хоть у него будет шанс на хорошую жизнь. — Я не мочь уехать отсюда. Я знать много информация, а они не хотят, чтобы она дошла до врагов. Они начнут за мной охотиться, а потом убьют меня вместе с тобой. — Я лучше с тобой умру, чем без тебя — сказал Николай. — Nein, nein! Ты уезжайт от сюда сегодня ночью, когда все будут спать. Охраники нас не заметят, а машину я тебе свою отдам. Экзамен же завтра утром, так что вы успейт уехать подальше отсюда — Клаус говорил это через силу, боясь снова дать волю чувствам. Он не стал давать ложные надежды на то, что он сможет уйти от всех проблем. Ведь все было уже решено. Он вытер слезы Ивушкина и добавил: — Сегодня, около часу ночи ты приходить за ангар, где я тебя буду ждать. Не забудь захватить еды и одежда, а я принесу оружие. И Степана , пускай он тоже уезжайт. Николай не мог поверить, что он еще и его товарища по танку освобождает из этого места. После этого, его точно будет ждать расстрел. Русский лишь кивнул в ответ, собрался с мыслями и покинул кабинет. Идя по коридору он ни на кого не обращал внимания, смотря лишь в пол. Дойдя до их ангара, где стоял их новенький Т34 он нашел беларуса, который что-то искал в запчастях. Тот что-то пел, похожие на советский гимн. Ивушкин подошел к нему со спины и дотронулся до плеча, беларус аж испугался: — Госпади, Коля! Я же не маладой, пабереги старика — сказал он с улыбкой. Глядзи, якой красавец, ух немцы зьдзиуляцца, кали увидзяць гэту машыну. А ты чаго такой грустный? Глаза, вон все краснючие. Што то здарылось? — он посмотрел на него, как отец на ребенка, который уже успел куда-то влезть. — Степа , они не смогут увидеть его. Не будет экзамена, мы уезжаем сегодня ночью с этого места . Он рассказал ему все, про что они говорили с Ягером. Как ему приказали его убить и в случаи неповиновения — расстрел. Он с таким трудом это говорил, боясь закричать на весь лагерь от внутренней боли. Беларус уже давно понимал, что русский к немцу не ровно дышит, но чтобы так. Он не стал его осуждать и говорить, мол это не правильно, изменщик Родины и тому подобное. Он лишь подошел к нему и крепко обнял, сказав, что все будет хорошо. Уже вечерело, пленники отправлялись по камерам, а солдаты сменяли посты. Было тепло, но на коже ощущался легкий, холодный ветерок. Лишь было слышно скрип сверчков и гуканье совы. Фонари озаряли только некоторые места вокруг лагеря, включая ангар. Ивушкин и Василенок медленно выбрались из своих комнат и на цыпочках, стараясь не разбудить ночных сторожей дошли до места назначения. Внутри Т34 они решили спрятать свои подготовленные вещи, поскольку в танке разрешалось присутствовать командиру и экипажу. Ягер ждал их в помещении, нервно закуривая вторую по счету сигарету и иногда оглядываясь по сторонам. В его руках была небольшая, темного цвета сумка. В ней лежало оружие и провизия. Ивушкин подошел к Клаусу и сказал полушепетом, дабы их не услышали: — Мы готовы, можем выдвигаться. — Gut, вот ключ от машины — он протянул маленький ключ с бронзовым брелком танка, который был уже пошерпанный. Коля взял его и Ягер пошел проводить их к машине. Дойдя до стоянки, они сразу нашли машину. Черная, бронированая машина маркой "Мерседес — бенц" с пуленепробиваемым стеклом. На таких машинах ездили фюреры и даже Гитлер. Боря взял ключи у Ивушкина и сказал: — Ладно, я пойду все вещи складывать. У вас есть чуть-чуть времени — добавил он и пошел к машине. Луна вылезла из облаков и стала освещать их лица. Глаза Ягера преобрели более синий цвет, отражая луну. Он посмотрел на Колю, взял его руки и стал говорить: — Я отметил на карте ваш маршрут, так что вы сможете быстро приехать. В сумке лежит оружие на всякий случай, а бак полон бензина. Вам должно хватить. Николай, смотреть на меня — сказал он. Вы сможете уехать. Коля ничего не сказал, он просто подошел к нему и поцеловал. Поцелуй был долгим и искренним, ведь он был в последний раз. Они отстранились и Ивушкин произнес несколько слов, которые описали его накопленные чувства: — Спасибо тебе за все, Клаус Ягер. Я тебя никогда не забуду. Прощай — всхлипнув, сказал танкист. — Auf Wiedersehen, Коля — улыбнувшись, сказал немец. Они крепко друг друга обняли наслаждаясь последним мгновением вместе. Николай последний раз посмотрел на лицо Ягера, пытаясь запомнить каждую деталь. Каждый шрам и эти глаза, которые пленили его с самой первой встречи. Он сел в машину и они двинулись в дорогу. Ягер провожал ее глазами, пока она не скрылась во мраке ночи. Уже светало. На горизонте начало появляться солнце, освещая дорогу. Все вокруг начало пробуждаться после долгого и крепкого сна. Ивушкин и Василенок ехали без остановок, стараясь экономить время и быстро доехать до места назначения. Коля смотрел в окно оценивая красоту окружающего пейзажа. Беларус иногда пытался завезти короткие диалоги, но танкист отнекивался от вопросов, говоря свои фразы по типу: ага или наверное. Степа видел, что парень страдает, но старается не показывать этого. Уже было около девяти утра, скоро должен будет начаться экзамен. Василенок решил разредить обстановку и нависшую тишину, спросив Ивушкина: — Слухай, пожевать бы чаго-нибудзь. Глянь в сумке — сказал он. — Угу — ответил Коля. Открыв сумку он стал рассматривать, что им положил Ягер. Первое, что попалось на глаза было несколько пистолетов и патронов, затем консервы, немного хлеба, шоколад и мандарины, которые Ягер любил приносить ему в палату, пока тот восстанавливался. Но на самом низу сумки лежал конверт. Николай достал его и стал разглядывать. — Ивущ’кину Николаю — прочитал он. — По любому Клаус написал — сказал Степан Ивушкин ничего не ответил, он лишь распаковал конверт и достал письмо. Оно было написано слегка коряво и некоторые буквы с трудом различались. Все было написано тонким почерком, но на русском. — Неужели он так постарался для меня? — подумал Николай. Как только он полностью достал письмо, он незамедлительно стал читать:

Николай, я написать тебе это письмо, чтобы ты всегда помнить одну вещь. Ты быть для меня, как лучик солнца в этом мраке. Как лихорадка, от которой я дрожал, а мое лицо покрывалось румянцем. Ты быть прекрасным человеком не только среди танков, стратегов и солдатов, но и обычным, искренним и понимающим. С первого момента, когда ты победить меня в битве под Нефедова и с того момента, как мы стали понимать друг друга я понял, что такого человека я нигде не видеть.Я всегда предстовлял тебя, твою улыбку и смех, когда мне быть грустно. Познакомившись с тобой я понял, что вы русские не страшный и унылый народ, а наоборот отзывчивый и понимающий. Возможно, пока ты читайт это письмо меня уже нет в живых. Как бы банально и печально не звучало, но у каждого начала есть свой конец. Счастливый или трагический. Никто не знает, с какой стороны повернется к нам судьба. Пожалуйста, выживи в этом мире полном надежд и страданий. Ты сильный, Коля, ты справится с этим. Я никого так не любить, как тебя. Ты что-то зажег внутри меня, где не было места для чувств.Спасибо за все счастливые моменты, которые у меня быть в этот ужасный период в жизни.

Auf wiedersehen, meine Liebe… Прочитав это письмо, у Ивушкина пронеслась вся жизнь перед глазами. Самое страшное чувство — это потеря любимого человека. Он опустил голову и не проронил ни звука. С его глаз не упала ни одна слеза, ведь он понимал, что слезами горю не поможешь. Николай достал из конверта еще один листок, нет, скорее их совместную фотографию. Они ее сделали недавно, на память. Ивушкин поклялся, что он никогда не забудет этого человека. Спустя десять, двадцать лет он будет смотреть на эту фотографию и говорить всем про этого человека с его незабываемыми глазами. Клаус сидел в кабинете, попивая свой дорогой коньяк. Ему уже прислали рапорт на его арест и расстрел за неповиновение и измену Родины. Из своего окна он видел, как главные шишки уже приехали, чтобы лично посмотреть на него. Ягер лишь допил свой коньяк. Докурил сигарету. Снял свой пиджак и зарядил ружье. Шаги и немецкая речь были слышны в коридоре, его смерть приближалась. Они подошли к двери и стали ее открывать, но она была закрыта. Штандартерфюрер решил насладиться последними моментами в одиночестве, чтобы ему никто не мешал. Он навел ствол своего пистолета на свой висок и начал с улыбкой вспоминать все моменты, прожитые вместе с этим русским. В дверь уже барабанили, готовясь вынести ее. Ягер их не слышал, он уже никого не слышал. Нажимая на курок пистолета, на последок он лишь сказал пару слов, после которых наступила кромешная тьма:       Auf wiedersehen, Николай Ивущ’кин…