Его глаза сводят меня с ума

— Извинения принимаются — сказал с улыбкой Ягер. Он проводил Ивушкина до двери и упомянул, что вечером он его еще вызовет к себе и они обговорят все важнейшие детали насчет боя на танках. Ивушкин посмотрел своими васильковыми глазами на глаза этого немца, которые сводили его каждый день с ума и сказал с ноткой юмора: — Знаешь, иногда я себя шлюхой ощущаю — со смешком посмотрел он на Клауса. — Шлюхой? Это распутный девка? — спросил Ягер. Но ты же парень. — Ой, забудь. Это шутка — закатив глаза, сказал Николай. Ладно, пойду я, а то мои уже небось заждались. — Danke тебе. — А, за что? Ааа, всегда пожалуйста — облизнув свою губу сказал танкист и удалился из кабинета. Ягер провел его взглядом и закрыл дверь. И на этот раз на замок. — Diese Russen sind so interessant (эти русские такие интересные) — подумал про себя Ягер. Он подошел к своему столу и сел на свое место. Посмотрев на свои ноги, Ягеру сразу вспомнился образ Ивушкина, который был у него под столом. -Alles muss ich etwas tun (так, я должен чем-то заняться). Его взор упал на папку с документами и на письмо, которое лежала на самом верху. Решив, что нужно начать с него, он открыл папку и достал его. Оно было запечатанно в крафтовую бумагу, а по центру виднелась красная, круглая печать с названием штаба (Леверкузен). Оно было адресовано Клаусу Ягеру, что было логично. Распаковав, он начал его читать. Тонким и мелким почерком было написано, что сегодня будет собрание среди командиров нескольких лагерей смерти в штабе Леверкузен, где они будут докладывать ежемесячные отсчеты по поводу их. Встреча была назначена на семь вечера, но сейчас только было полшестого. У немца еще было целых полтора часа. Хоть этот городок был маленьким, но до него нужно добираться минут тридцать — сорок. А поскольку Ягер был человеком пунктуальным и не любил опаздывать, то он тут же начал собираться. Приняв быстро душ и поменяв одежду, он начал искать документы, которые уже были готовы к этой проверке. Найдя их, он надел свой пиджак, обул свои замшевые, черные сапоги и отправился в дорогу. Спустя сорок минут он прибыл в этот уютный и маленький город. Русские до сюда еще не добрались, поэтому жизнь в этом месте кипела. Дети бегали по площади, солдаты ходили по улицам, а не далеко от штаба был маленьких рынок, где люди покупали фермерскую еду. — Es wird notwendig sein, Kolya diese Orte zu zeigen (надо будет показать Коле наши места) — подумал он. Пройдя охрану, он отправился в главный зал, где уже почти все собрались. Отдав честь он сел на свое место и стал ждать своей очереди. Часы тянулись медленно и он даже не заметил, как на улице появились сумерки. В зале сидели главные шишки городов и Ягер их никогда не любил. Они для него были чем-то на подобие скота, такие же ленивые и трусливые. В отличие от них, Клаус всегда выполнял свою работу и задачи, которые ему ставили. Но это было лишь до этого момента. Спустя час после начала этого собрания дошла очередь до Клауса. Он послушно встал, отдал свои документы на главный стол, за которым сидело три человека. Один с левой стороны был худым, с острыми, как у эльфа ушами, круглыми очками и усами, как у Адольфа. Его звали Альбертом Кессельрингом и он не долюбливал танки, так как был генералом-фельдмаршалом по воздушной дивизии и считал, что танки — это ни что. С другой стороны сидел мужчина покрупнее, с лысиной и маленькими глазами. Его звали — Лотар Рендулич. А по центру сидел он — Бласковиц Йоханнес. Он напрягал Ягера больше всех на свете. Его глаза были пропитаны яростью и смелостью каких он только видел. Мужчина поднял свой взор на Ягера и начал его спрашивать: — Я слышал про вашу битву на Нефедова, похвально. Однако вместо одного потерянного танка вы потеряли все пять. Плохо, Клаус, плохо — он опустил свой взгляд на документы и продолжил — Дошли новости про того русского танкиста, который смог вас одурачить. У вас написано в рапорте, что вы собираетесь провести в эту среду танковый «экзамен». Однако, с ограниченным количеством снарядов… — Он что-то замышляет — подумал Ягер. Он вообще не хотел им снаряды выдавать, чтобы его Ивушкина не убили. — Так же я заметил одну интересную вещь. Экзамен должен был проводиться на прошлой неделе, но вы его еще не провели. Как это понимать? — сказал он с высоким тоном. Мне доложили, что вы хорошо ухаживаете за солдатом, чем за другими. Иногда пропадаете с поста или на русском общаетесь с этим безобразием — он специально сделал акцент на этом слове. Мы решили, что враг должен будет быть уничтоженным. Семь раз сбегал из лагеря, не выдавал информации, смог разбить вашу роту. А сейчас вы еще с ним шушукаетесь. Клаус Ягер, если так будет продолжатся, то я прикажу вас расстрелять, как изменщика Родины. Мой приказ вам: уничтожить этого, как его там — он быстро посмотрел в документы и нашел нужное имя — Николая Ивушкина! Йоханнес закончил и отложил документы. Клаус ничего не чувствовал, как будто всю его жизнь забрали до малейшого кусочка. В уголках глаза стали образовываться маленькие слезинки, но он быстро их убрал. Он поднял свой холодный взгляд на Йоханесса, что тот немного вздрогнул. — Jawohl! — сказал он через силу и покинул зал. Добравшись до кабинета он приказал охране не беспокоить его, а сам захлопнул дверь и стал крушить все на своем пути. Клаус опракинул все бумаги и ручки, которые были на столе. Он стал скидывать с полки все книги и даже успел задеть одну чашку. Ягер чуть не опрокинул фотографию в стеклянной рамке , где были изображены он и Ивушкин. Он сделал ее пару дней назад , на память. Немец подошел к стене и ударил ее с такой силы, что с нее посыпалось немного шпаклевки. Клаус был не то что зол, он был в гневе и отчаяние. Его сердце готово было взорвать все в этой комнате, включая самого немца. А его глаза преобрели темный цвет и шрамы стали более чоткими. Он сел за свои стол, достал оттуда бумагу, ручку , конверт и начал писать. Писал он много и долго, стараясь выводить каждую букву ровно и понятно. Клаус поглядывал в немецко-русский словарь, дабы удостовериться, что все правильно. Он отложил ручку, упаковал письмо и не заметил, как слезы стали накатывать его, словно водопад. Ягер никогда не плакал, он всегда держал все в себе не давая эмоциям брать контроль над им. Но вся ненависть и надежда, вся любовь и страх были в этом водопаде. Он говорил лишь несколько слов, от которых слез становилось все больше: — Ich hasse dich, Ivushkin! (Я ненавижу тебя, Ивущ’кин).