Repete

Два месяца – ни слова. Сам Миша о нем не рассказывает. Оперативные сведения поступают скудно и, как правило, от третьих лиц. Ситуация похожа на старый фильм-нуар про заброшенного в наркопритон Будапешта британского специального агента. Работает агент под прикрытием. Вскрывать его ни в коем случае нельзя. Обнаруженным разведчикам кавказская мафия отрубает пальцы. Все сразу. Но теперь в заложниках у Джаника и его брателы – связанная по рукам и ногам подружка главного героя, на полставки танцовщица топлесс для свиноватых представителей местного криминального бомонда. Застегивая хрустящую от новизны рубаху, Паша прикусывает тонкий фильтр «шейпа», не без садистского интереса представляет себе попавшую в беду «даму сердца»: чулки в крупную сетку, точеные лодыжки и – серебряный прямоугольник липкой ленты на месте рта. Глаза у танцовщицы прежде, чем тонированный фургон увезет ее в неизвестность, - умоляюще-паникующие: не дайте им расчленить меня, ребята. Состояние у братьев по оружию, не ожидавших от кавказской мафии такой прыти, - что-то близкое к столбняку. Покончив с пуговицами рубахи, Паша не выдерживает. Со всей дури бьет кулаком по стене ванной. Темно-красная плитка с белыми прожилками «под мрамор» не трескается и не осыпается только чудом: сил у Паши, словно у майора милиции из третьесортного российского боевика ранних нулевых, - «немерено». В горле беснуется клокочущий смех. Сукины дети, вот они кто, эти братья по оружию. Оперативная группа сволочей. «Двое из ларца, одинаковых с яйца». Хочется либо зарычать от злости, либо немедленно вступить в ряды кавказской мафии. Но для братьев по оружию Паша и есть кавказская мафия. Та самая, от которой досье британского агента нужно прятать, а танцовщиц топлесс – защищать. При таком сценарии злиться бесполезно. Остается только закурить, прислониться лбом к не треснувшей плитке и подумать, наконец-то подумать, а что Паша им, собственно, сделал, почему они с ним – так? Еще не закуривая, Миклавчич вслушивается в шелест листвы за приоткрытыми окнами. Анонсируя смену погоды, ветер налетает резкими порывами, сыплет на дорожки парка первые капли холодного дождя. Воздух в студии пахнет сыростью, влагой обнаженной земли, тиной московских заколдованных болот. Слышно, как на ноутбуке булькают звуковые оповещения входящей почты: Лика посмотрела отработанные снимки и теперь комментирует. Сидит в своем пустом пентхаузе, с «Вайо» на коленках. Бирюзовый шелковый чонсам вручную вышит нежно-розовыми цветками миндаля. Черные волосы гладко зачесаны за уши. Сиреневые тени безупречно ретушируют «гусиные лапки» в уголках глаз. Паше не нужно быть рядом, чтобы знать всё это. Представить Лику в мешковатой футболке и фланелевых штанах, не отштукатуренную профессиональной косметикой, не держащую спину ровно, - невозможно. Она себе поблажек не дает. И никому рядом – тоже. Если Паша сейчас бросит рефлексировать в ванной, то до приезда такси еще успеет прочесть ее замечания. Обдумать. Возразить. Поработать. То, что Лике понравилась серия снимков, - без сомнения. Иначе бы не комментировала так много. О плохой работе она говорит всего одного слово. «Нет». Нянчится с теми, кто на нее работает, не в ее привычках. Иногда Паша сомневается, что Лика женщина, а не робот, что она вообще способна испытывать чувство привязанности или любви. Бабских истерик у нее не бывает. Слабостей нет. Лика – чемпион по покеру, Маргарет Тэтчер на пике железности. Внешне обманчиво хрупкая, любого шахтера завалит и жестоко оттрахает. Только каска оранжевая покатится. Паше нужно бросить рефлексировать в ванной, вернуться в студию и до приезда такси ударно поработать. Но он садится на пол, на лохматый коврик, прислоняется к ледяному кафелю спиной и закуривает. Потому что специальный агент – не случайный эпизод. Не любое тело на один перепих, когда Мише становится необходимо сняться с ломки хотя бы суррогатом. Дольше пары ночей такое обычно не длится. Просто вечный дефицит любви, недостаток тепла. Паша и сам такой. Хорошо знает, каково это – когда спишь не с тем, потому что «тот» не желает спать с тобой, без сожаления вычеркивает из списка встреч, на глазах целует других, а после искренне удивляется: «Мой листопадовый, мой драгоценный, ты почему такой невыносимый сегодня, что с тобой?». Чаша терпения переполняется по капле. Хребет верблюду ломает соломинка. И наступает миг, когда лучше серенькая синичка в ладони, чем белокрылый журавль неизвестно где. Но почему – так? Тайно. Ни слова не говоря. То, что специальный агент откликается на имя «Сережа», случайно прокалывается Костик. То, что «Сережа» две недели как перевез свои комнатные тапки, зубную щетку и стетоскоп в двушку на проспекте, не менее случайно проговаривается Тонька. То, что оба уже были «в гостях у сказки» и видели Джеймса Бонда собственными глазами, но условились молчать и не отсвечивать, ясно уже через пять минут. И сам Миша – концентрированная тишина. Будто всё по-прежнему и ничего не произошло. Утром в кафе медленно размешивает тонну сахара в чашке кофе, кладет чайную ложечку на салфетку, слушает разговор с улыбкой, гарантированно грязно стонет под «Сережей» по ночам. Две недели как. Из скудных оперативных сведений становится ясно, что душераздирающая сцена прощания в аэропорту должна была поставить жирную точку на курортном романе двух московских придурков, но по крайней мере один из этих придурков оказался упрям. Сразу после возвращения под кремлевские звезды выкинул своего «бышенького» на мороз, и, засучив рукава, принялся за упертые поиски второго. Через неделю нашел, приехал, выебал сначала в подъезде, после в прихожей, после на постели, после они наконец-то поговорили. И раз Миша обнаружил стойкое нежелание расставиться с видом на транспортный поток, постоянно глохнущим лифтом и сер-бур-козявчатым котом Моцартом пенсионерки Тамары Ивановны из квартиры напротив, «Сережа» спешно покидал вещи в два чемодана, вызвал такси и переехал к нему. Чтобы по утрам любоваться транспортным потоком, днем застревать в лифте, а по вечерам измерять давление Тамаре Ивановне. Может, периодически стирать кота Моцарта в «Боше», чего уж там. Паша мнет фильтр в пальцах. Лучший друг, да. Который ничего этого не знал. Ни про лифт, ни про Моцарта, ни про Тамару Ивановну. Ему бы в голову не пришло возиться с котом или заботиться о старухе только потому, что они есть в жизни Миши. Ему всегда было наплевать. Почему же теперь не наплевать на то, что Мишка в кои-то веки… можно сказать, счастлив. Кем-то любим. Любим настолько, что этот кто-то жить без него не может, квестит его по всей Москве, как в сентиментальном кино. Почему же выворачивает от того, что и Костик, и Тонька оберегают их роман, словно Паша, да, Паша, последний мудак и не порадуется за лучшего друга, и не пожмет «Сереже» руку, а возьмет и отстебет жестоко их нежную любовь? Обида. Детская, горькая обида на них всех. На Мишу – в первую очередь. Когда утром в кафе Паша предлагает собраться, посидеть где-нибудь и все-таки познакомить его с «Сережей», Миша спокойно отвечает: «Нет, не думаю, что это хорошая идея». – «Сережа такой сноб, что не выпьет с нами?». Миша размешивает сахар в кофе. Строго по часовой стрелке. За столиком повисает мертвая, враждебная тишина. Только ложечка звякает о стенки чашки. Тонька делает вид, что нет ничего интереснее экрана его телефона. Костик грызет зубочистку. У обоих – что-то близкое к столбняку. Паша переводит взгляд с одного на другого: что, не ждали? Но братья не желают на него смотреть. На мониторе у стойки заказов течет сводка новостей: стартующие с неизвестных взлетных полос самолеты, корреспондентка-азиатка в желтом дожде мокнет под голубоватой пеленой токийского дождя. Звука нет, но стекляшка кафе вибрирует от низкочастотной симфонии утреннего города: «происходит пятница на земле». Миша кладет ложечку на салфетку и по мягкой белой бумаге медузой расплывается бежевое кофейное пятно. «Нет, он не сноб. Хорошо, мы придем». Мы? Ничего себе. С каких пор это «мы»? Кто «мы»? А где, черт возьми, другие «мы», которые с детства, не разлей вода, у которых все проблемы Миклавчича – на двоих? Перестали быть? Закончились? В ванной, на коврике, Паша трет лоб дрожащими пальцами. Столбик пепла от «шейпа» падает на темно-красный кафель. До начала посиделок в баре еще два часа, а тошнит уже невыносимо. Но сегодня «Сережа» получит королевский прием. По старому правилу для всех неразумных детей: «друг моего друга – мой друг». Даже несмотря на то, что этот «друг» теперь трахает Мишу по ночам. Или именно потому, что трахает?