Repete

В крошечной прихожей двоим слишком тесно, не развернуться, но, наспех сбросив туфли, Серебряников не идет ни в гостиную к минибару, ни в спальню раздеваться, бессмысленно перебирает пальцами смятые чеки и мелкие монеты в кармане блейзера, касается сувенирных предметов на стеклянной полке шкафа: бронзового слона, фарфоровой тарелки, куска янтаря. Миша закрывает дверь. Оставляет за ней давящее молчание в белом «фольксе» с оранжевой полосой такси, давящее молчание на дорожке к подъезду, давящее молчание на этой долбаной лестнице — четыре пролета витых перил, обязательная программа фитнеса по несколько раз в день, потому что лифт здесь — портал в астрал и может потухнуть в любой момент: за две недели ребята в форме управляющей компании ремонтируют его четырежды и четырежды Серебряников непосредственно наблюдает, как в нем гаснет зеленоватый свет. Миша включает настенную лампу. Садится на этажерку для обуви, под нависающий над ним угольный пейзаж сильно дружного с наркотой и поэтому сильно недружного с головой современного художника. Миша расстегивает единственную пуговицу на коротеньком летнем пиджачке, скрещивает ноги в лодыжках, наклоняется, принимается развязывать шнурки на кедах. Хохолок волос на затылке топорщится. Как у сиротки-галчонка из мультфильма про каникулы в Простоквашино. Лицо опущено. Маячит только нос, резко очерченный тенями и оранжевыми отблесками от лампы. В таком приглушенном свете Миша всегда выглядит мальчишкой, больше двадцати пяти не дашь. А засыпает он тяжело, долго ищет то плечом, то лопаткой, то коленкой только ему одному известную ямку, словно легендарная принцесса на горошине, которой сколько перин не уложи. И по утрам у него под глазами черные тридцатилетние круги. Улыбка над чашкой кофе с неисчислимым количеством сахара, сливок и корицы, - устало-затравленная. «Отстань от меня, пожалуйста». Но вслух он этого не говорит. Сутулится на стуле. Каждое божье утро в течение двух недель Серебряников разрывается от желаний заняться с ним развратом прямо на столе, по-отечески прижать к себе, взволнованно выясняя, где болит, или просто сидеть и, млея от счастья, любоваться тем, как рисуют его лицо солнечные лучи. Но теперь Миша развязывает толстые шнурки кед. Медленно. Серебряников сказал бы, что пьяно, но нет, он не пьян. Здесь, скорее, маниакальная сосредоточенность аутиста. Словно от того, как он это сделает, зависит судьба мира. Обязательно нужно бережно вытащить шнурок из каждого кольца. Аккуратист. Херов. И сколько у него таких пунктиков, таких закидонов. Серебряников вдруг понимает, что ненавидит, до ядовитой желтой пелены перед глазами ненавидит тщательно выглаженные рубашки, идеальные складки на брюках, расфасованные по парам и уложенные по длине и цвету (цвету, блять!) носки в нижнем ящике комода. От этого свихнуться можно. Раздражает. До температуры. От извращенной ебли со шнурками трясет. У подбородка и выше, под мочкой уха, ощутимо пульсирует кровь в сонной артерии. Словно хочет разорвать стенки. Серебряников чувствует, как артерия дергается. Нет, не от ебли со шнурками это. Просто так ему еще никогда не было. Даже в критических ситуациях «сам в дерьме, а над головой — молнии». Даже, когда кардиограмма в операционной уходила в сплошную и по спине ручьем струился холодный пот. Не было — как? Муторно. Безнадежно. Он же олень. Сферический, в вакууме. Со слепой ненавистью, вибрирующей в сонной артерии смотрит на то, как длиннющие пальцы тянут шнурки. Знает, что нельзя задавать этот вопрос. Знает, что после пожалеет. Но все равно спрашивает: - И сколько вы дружите? Миша стаскивает кеду за задник. Отвечает не снизу вверх, Серебряникову, а сверху вниз — шестигранники ламината: - Четырнадцать лет. Ладони немеют. Становятся неуклюжими, чужими, деревянными. Серебряников втискивает их в тесные боковые карманы джинсов. Тот самый миг, когда желание закурить перестает быть желанием, но становится базовой потребностью. Жизненно необходимо. А ведь он бросил. Много лет назад. И за много лет — ни одного срыва. Волевой характер. Никогда не индульгировать себя. После сложных двенадцатичасовых операций, когда каждая жилка в теле начинает дрожать от усталости, или в моменты гнева, - Сибелиус. Мощная музыка. Огромная, безграничная, как океан. Или капюшон, «рибоки» и до тех пор, пока от быстрого бега не начнет колоть в груди. Он лев. Если страшно — действовать, бросаться в атаку, а не прижиматься к асфальту парализованным кроликом, застигнутым на ночной дороге слепящим светом фар. Наоборот, чем сильнее страх, тем яснее в голове. Адреналиновый приход. Определенная генетикой функция надпочечников. Так просто. Так просто, что от него не зависит, все давно решила ДНК. Единственный враг, с которым Серебряников борется в подобных случаях, - это не страх. Это он сам. Дай льву почуять кровь — разорвет. Загони его в ловушку — бросится. И лев бросается: - А спите? Миша принимается расшнуровывать вторую кеду, не поднимая головы. Слышит, всё он слышит. Хриплое, рычащее в голосе. Если Серебряников — лев, то это охотник на львов. Невозмутимый. Парировать, говорить, что кому-то показалось или кто-то нарушает их невысказанный, но, тем не менее, существующий договор «не дети, взрослые, никто никому ничего не должен» Миша не станет. Во-первых, не показалось. То, как один человек перед другим беззащитен, не заметить сложно. Это нужно быть совсем слепым. Во-вторых, инфантилизм — как раз думать, что «не должен», бежать от ответственности, убивать тех, кого приручил. Но погано Серебряникову не от этого. Не от того, что за два месяца он ничего не понял: человек, в которого Сергей Дмитриевич так катастрофически влюбился, с которым каждую ночь засыпал ложками, - совсем иной. Погано от того, что Серебряникову нужен другой ответ, пусть даже насквозь лживый, пусть даже абсурдный, но другой, а не этот, честный: - Четырнадцать лет. Врать Миша не умеет. Врать Миша не видит никакого смысла. Даже если бы всё было не настолько очевидно, он бы не стал. Он и не врал. Есть два типа правды: та, которую ты знаешь, и та, о которой не имеешь ни малейшего понятия. Последняя при этом не перестает быть правдой, не становится полуправдой, не превращается в ложь. Просто ты о ней не знаешь. Правда, о которой Серебряников не знает, приезжает в бар на Большой Никитской в тот момент, когда ее перестают безрезультатно вызванивать и, собственно говоря, вообще ждать. Правда смугла, как дунайская цыганка, и как дунайская цыганка, хороша собой. Корни у Павла Миклавчича венгерские, переплетенные с княжескими славянскими, и через несколько поколений авантюристов, революционеров и томных красавиц, на выходе — гремучая смесь. Смесь белозубо смеется, твердо жмет руку, с ходу опрокидывает в себя штрафной шот водки, прирожденным комиком начинает рассказывать о причинах опоздания, ненавязчиво знакомя Серебряникова с только им, четверым старым друзьям, известными обстоятельствами, аргументами и фактами. Смесь чертовски обаятельна, шумлива, глумлива, щурится на лучи, смуглыми пальцами вылавливает из водки дольку лайма, высасывает спирт и сок. Никакого смущения. Никаких комплексов. Павел Миклавчич — центр любой компании. При любой свите он — король. Мгновенно фиксирует всё внимание на себе. Поражает не это. Они мальчишки, на десять лет младше, на десять лет глупее и легче на подъем. Принадлежат другому поколению. Серебряников может смотреть на них немного свысока, как учитель на свору резвящихся детей. Они знают друг друга много лет, спаяны, скреплены невидимыми связями и если что — «один за всех и все за одного». Редкий случай дружбы, которая выдержала испытание временем. Поражает не это. Поражает, что Миша — другой. Хохочет, чокается с дунайской цыганкой через стол, спорит, острит, язвит, иронично ломает бровь. На острых скулах — горячий румянец, глаза пьяно блестят, разных улыбок — целый арсенал. Через час в баре Серебряников понимает, что во впадинах под коленками у него самого — томительная слабость, под ложечкой сосет, а внизу живота — ноющее, жадно требующее. Желание целовать эти улыбки непереносимо. Блядской детской жаждой полного обладания его кроет так, что кружится голова. Настоящего Мишу он никогда не видел. Словно два месяца смотрел на белый шум с тусклого экрана черно-белого телика, а теперь кто-то привел его в 3D-кинотеатр. На захватывающий фильм со стереозвуком и миллионами цветов. И уйти — все равно, что вскрыть себе вены. В баре Серебряников хочет Мишу так, что в голове звенит, как в пустом колоколе. Это странное ощущение — вдруг стихийно влюбляться в человека, которого ты вроде знаешь во всех подробностях, к которому привык. Два месяца непрестанно трудившаяся система трезвой оценки отключается одним щелчком. Поле восприятия сужается до чувств шестнадцатилетнего подростка. Всё, кроме красивой девочки из параллельного потока и мучительного счастья любви к ней, перестает существовать. Прикажи она шестнадцатилетнему подростку шагнуть из окна на десятом этаже, украсть, убить — шагнет, украдет, убьет. Потому что нет у него никакого противоядия, никакой защиты, один тестостерон. Что Серебряников про себя не знает? Это страшное падение с небес на землю — вдруг спрашивать себя, а что изменилось? Что включило миллионы цветов и стереозвук? У «что» карие, почти черные глаза, точеная резкость скул, сверкающая улыбка и бездна земного, хрипловатого обаяния. «Что» любит хлопать водку залпом, высасывать сок из долек лайма, носить белые хрустящие рубахи, впускать в свою зону комфорта всех, кого не лень. «Что» где-то в рекламе, с отработанными методами «подавать себя», «держать контакт». Они с Мишей ровесники. У них одинаковые интересы, один круг общения. Но с Костей и Тошей — тоже, а с ними Миша не такой. Там в баре — виски сжимает стальным обручем, в горле спазм. Дунайской цыганке Миша хочет не просто нравится. Он же любит ее. Страшно. Тяжело. Рядом с ней он себя контролировать не способен. Шагает из окна, убивает, крадет. То, что они спали, трахались, еблись, назови как угодно, добивает. Не увидеть невозможно. Особенную подстроенность друг под друга людей, которые были ближе некуда. Доверие, язык тел. Там, в баре, Серебряникову становится нечем дышать. Словно из помещения вдруг выкачивают весь кислород. Сергей Дмитриевич задыхается. Ему нужно увести Мишу прочь. Но увести Мишу прочь — невозможно. Не пойдет. Четырнадцать лет. Боль такая, что от нее Серебряников на мгновение слепнет. Зрачки заливает черной волной. Быть может, это от того, что вот он искал всю жизнь, не понимая, что ищет, нашел, понял, удержал в ладонях, а синичку выдернули из рук? Быть может, это от того, что не в его правилах — догонять, сжимать запястье, держать против воли — но ему приходится делать это снова и снова. Олень. Сферический. В вакууме. Вместо того, чтобы львом бросится, опускается перед этажеркой для обуви на одно колено, дрожащими руками дергает шнурок кеды, быстрыми рывками, стаскивает ее с пятки, бросает под шкаф. Нехуй вскрывать ему мозги. Дальше вверх, в оранжевом свете лампы касается скулы, несбритая с утра художественная щетина покалывает в ладонь, но сами волосы у Миши — мягкие, галчоночий пух, Серебряников запускает в него пальцы, перебирает перышки прядок, чувствует, как галчонок напрягается, окукливается все сильнее с каждым прикосновением, натягивается, как струна, отключает нервные окончания, чтобы не осязать, опускает веки, чтобы не видеть, но покорно приоткрывает губы навстречу, отвечает на влажный поцелуй. Опусти на пол, поставь коленками на шестигранники ламината, удержи ладонью за затылок — слова против ведь не скажет, возьмет в рот, отсосет по высшему разряду, ни капли не прольет. Аккуратист. Херов. Есть понимание, что этот аккуратист — не настоящий. Есть понимание, что если оставить его в покое сейчас, ломка у Серебряникова будет бешеной. Что делать со всем этим дерьмом теперь — понимания нет. Настоящий Миша замуровался в своей раковине. Отключили ток, выдернули питающий шнур, экран потух. А Серебряников — дурак. Думал, что он по темпераменту такой. Не догадывался, что окукливается, стекленеет. Спать с нелюбимыми можно только так.