счастливчик.

Сонхва вдыхает прохладный воздух полной грудью и смотрит вниз с балкона — в десяти метрах на мостовой веселятся люди, как всегда здесь, в центре города, происходит вечерами. Кто-то распевает песни на родном французском — за два года жизни в Париже и после четыре в Лилле Пак до сих пор не научился говорить на этом языке на уровне носителя, — кто-то пританцовывает, кто-то просто распивает алкоголь. Сонхва кривится, вспоминая, как сумел отказаться от своей пагубной зависимости. Как терпел ломки на снятой в столице квартире и как с трудом говорил «нет» всем сомнительным предложениям, хотя просто безумно хотел почувствовать себя хорошо. Это «хорошо» так и не наступило за все шесть лет. Пак смутно помнит, как смог успокоиться тогда, когда рыдал над бездыханным телом Юнхо. Юноша до сих пор не знает, какая такая сила подняла его на ноги, заставив идти к проезжей части и пытаться остановить автомобиль. Он помнит только, как уплывал в Европу, сидя в трюме какого-то лайнера, и как его тошнило весь долгий путь, ведь оказалось, что у него морская болезнь. Уже лучше Сонхва помнит, как искал покупателей броши, стараясь узнавать о них как можно осторожнее, чтобы попросту не сдать себя. А в итоге, не найдя достаточно состоятельного человека, он продал украшение по частям: бриллиант за бриллиантом, пока не осталось несколько небольших, которые с ним до сих пор. Спустя полгода, когда понимать язык стало легче, Пак решился открыть бизнес — кондитерскую. Он начал с небольшого магазинчика и готовил наравне с натятыми рабочими, потому что просто боялся прогореть и тем самым пустить деньги на ветер. Но шоколадные десерты пришлись по вкусу парижанам, так что уже через пару месяцев Сонхва вложился и открыл целый завод — шоколадную фабрику, как хотел когда-то Юнхо. Во всём, что Пак делал, он руководствовался это «желанием Юнхо». Вера в то, что он всё видит откуда-то сверху и радуется налаживающийся жизни своего возлюбленного, не покидала Сонхва ни на день. Он был уверен, что всё делает правильно и что сама судьба послала к нему обаятельного и страстного мужчину, с которым у них вскоре закрутился роман. Сонхва видел в нём Юнхо, на всё остальное закрывая глаза. Он был любим, чувствовал, как в животе вновь порхают бабочки, пускай у них уже обломаны крылья, и вскоре перестал замечать вообще что-либо сквозь свои розовые очки. Юноши съехались через месяц после знакомства по настоянию того француза, и тогда он снял свою маску. Он бессовестно растрачивал чужие деньги, наслаждаясь своей, только своей жизнью на полную: ходил в рестораны, заглядывал в бары и ночные клубы, обычно и не приглашая Пака присоединиться. Сонхва был, как он думал, влюблён и объективно наивен. Да, он не понимал причин такого поведения и пытался возмущаться, но каждый раз всё заканчивалось одинаково: его пыл нарастал, и всё переходило в ссору на повышенных тонах, а в громкости голоса Пак явно уступал. Но если он всё равно не замолкал, то в ход шли кулаки — его молодой человек не брезговал применением физической силы и всегда уходил и дальше развлекаться, оставляя Сонхва в слезах и в одиночестве. Долгое время в диалогах со своим единственным другом, рыжим меланхоличным французом Жаком, он утверждал, что просто неосторожный, а потому часто ударяется и падает — оттуда и синяки, даже достаточно большие до размеру. «Счастливая» жизнь превратилась в жизнь в страхе быть убитым или опозоренным, если вдруг кто-то, даже близкий друг, узнает, что Пака привлекают мужчины. Он начал бояться осуждения и непринятия, ведь Юнхо бы уже не смог его поддержать, однако Жак узнал случайно и отнёсся совершенно спокойно, будто новость была о том, что Сонхва любит оливки и при этом не переносит вкус спагетти. Спустя два месяца усердного переубеждения Сонхва, осознав, что его любовник ничуть не походит на Юнхо, смог выставить его за порог. А после, так как тот часто являлся под дверь пьяным и кричал на весь подъезд благим матом, юноша переехал в Лилль. Пак поселился в старом районе, на соседней улице от квартиры родителей Жака, который вскоре тоже перебрался в родной край. Сонхва уважал его семью, не разу не отказывая в приходе на ужин, но всегда — в том, чтобы выпить с ними по бокалу собственноручно приготовленного вина. Всё же, как бы не тяготился Пак к алкоголю, он решил оставаться трезвым. Но к табаку он пристрастился только больше и уже в течение несколько лет стабильно выкуривает по две пачки красных «мальборо» в неделю. Вот и сейчас Сонхва садится на стул и поджигает единственную оставшуюся у него сигарету. Сидеть по вечерам на балконе с ней, чашкой кофе или чая и чем-то, что можно почитать, уже вошло у юноши в привычку. Он уже давно перестал обращать внимание на уличное веселье (хотя иногда по просьбам особо настойчивых парней скидывал им сигареты или спички), так что вполне способен сконцентрироваться на тексте. Обычно он читает газеты, книги на французском или письма с докладами от управляющих фабрикой. Она процветала, набирая обороты производства с каждым годом, и за пять лет своего существования обзавелась ещё двумя заводами в разных провинциях страны. Но сегодня Пак читает кое-что другое — документы. Он хмурится, пробигаясь взглядом по тексту каждого листа несколько раз, ознакамливается со всеми сносками и примечаниями и ещё раз просматривает все пункты договора дарения. И подписывает. По этим документам компания полностью переходит его другу, как раз находящемуся сейчас на мели (и всегда отказывающемуся от денег). Со временем Сонхва понял, что этот бизнес не приносит ему ни удовольствия, ни счастья. Да, Юнхо так хотел, и Пак даже иногда ел шоколадки за него. Они правда были безумно вкусными и такими же безумно сладкими, что под конец начинало подташнивать. Но Сонхва считал, что это — своебразная дань памяти. Он отходит в комнату, оставляя документы на рабочем столе, и следом возвращается обратно. Сигарета догорает меж пальцев, и Пак тушит её о запястье, как часто делал раньше, когда чувствовал себя особенно паршиво. Не только, по правде говоря, это он делал, но главное, что временный эффект был — становилось лучше. А через несколько часов — опять безумно плохо. Сонхва ненавидел засыпать в одиночестве, не чувствуя больше, как крепкие руки обнимают его со спины; ненавидел готовить завтрак только на себя, лишаясь возможности получить похвалу за удачную яичницу; ненавидел ту самую рутину, которую с каждым днём переживал всё труднее и труднее. Он понимал, что тонет, и поделать с этим ничего не мог. Сонхва до сих пор сложно во всё поверить. Человек, которого он знал всего девять дней, так быстро и так больно ушёл из его жизни. Человек, которого он знал всего девять дней, так сильно и так ужасно изменил его жизнь. И больше всего Пак ненавидел перечитывать тот смятый, потрёпанный временем и окровавленный по углам листок. Эти последние слова Юнхо, увековеченные на бумаге, Сонхва старался хранить подальше от себя, а открывал всего дважды: впервые, когда ещё плыл во Францию, а второй раз — когда переезжал в Лилль и наткнулся на это письмо среди остальных вещей. На лайнере Пака трясло, а перед глазами вновь стояла картина с мёртвым Чоном. Следующий раз перенести было легче, потому что к тому моменту прошло два года, но Сонхва не мог сдержать слёзы вновь, пачкая ими бумагу. Чернила расплылись в некоторых местах, и пришлось дописывать слова поверх, пока юноша их ещё помнил. Сегодня он хочет перечитать этот текст. Руки немного подрагивают, когда Пак осторожно разворачивает сложенную в несколько раз тонкую бумагу. «Здравствуй, Хва. Мне жаль, если ты это читаешь. Скорее всего, мне очень не повезло, и меня уже нет. Прости, что я не исключаю такую возможность, хотя говорил тебе, что мы точно справимся. Я привык подстраховываться и планировать, так что я знаю: в одном из худших вариантов я могу умереть. Прости, что покинул тебя. Я хотел бы провести с тобой всю свою жизнь и любить тебя с каждым днём всё сильнее. Обещай мне не сдаваться, хорошо? Я говорил тебе, что ты — самый сильный человек, которого мне доводилось встречать. Это правда. Я верю, что у тебя не опустятся руки. Возможно, спустя какое-то время ты и забудешь про меня — так будет даже лучше. Но я про тебя никогда не забуду, даже в ином мире. Я всегда буду вспоминать, как мы познакомились, как я просыпался с тобой в одной кровати, как мы шли на первое дело и как ездили за город. Я рад, что повстречал тебя. Я смотрю сейчас, как ты спишь последние часы перед нашим вторым делом, и пишу это, чтобы после спрятать и, надеюсь, потом разорвать на мелкие кусочки и выбросить. Я люблю тебя. А ты, раз уж читаешь, отпусти меня. Прошу». Сонхва удивляется тому, что не плачет. В душе не бущуют эмоции — ему спокойно, как не бывало уже давно. Наверное, это из-за того, что он наконец осознаёт: утерянного не вернуть. А ещё не забыть и не отпустить. Пак просто не хочет выкидывать из головы этого человека, ставшего за такой короткий срок таким любимым и родным. Даже спустя шесть лет Сонхва продолжает любить, и сердце его истекает кровью только сильнее. Сил кричать от боли больше нет. Он долго думал над этим и понял в итоге — он устал. Он давал себе много времени, но ничего не менялось: чувства не уходили, жизнь не становилась светлее, цели на неё не появлялись. А в последнее время одолевал страх от отчаяния вернуться к наркотикам, и держаться становилось всё сложнее. Сонхва крутит в руке револьвер, принадлежащий когда-то Юнхо. Его Пак прихватил в самый последний момент, сохранил на память и ни разу не стрелял, чему на самом деле только рад. На устах — слабая улыбка, к виску приставлено холодное дуло, и Сонхва закрывает глаза. Отпустить он так и не смог, но не перестаёт надеяться на ещё одну встречу. И с оглушающим выстрелом начинается его новая, пускай и загробная, жизнь. Жизнь, в которой сквозь темноту он слышит родной бархатный голос, зовущий его, и чувствует, как тёплые большие ладони касаются его плеч и заключают в крепкие объятия. — Юнхо? — Я ждал тебя.