счастливчик.

— Я в порядке, — говорит Юнхо; его голос слаб и подрагивает, а слова — очевидное враньё. Сонхва закусывает губу почти до крови и шарится на ближайших стеллажах и полках в попытке найти хоть что-нибудь, что может помочь. Вещи одна за другой летят на пол, и спустя пару минут Пак всё же находит небольшую аптечку: перекись, йод, вата и бинты. А, ну и пинцет на дне. Видимо, она лежала на случай мелких ссадин или заноз при работе в саду, иначе такую скудность Сонхва объяснить не может. Да и не до этого сейчас — он сворачивает бинт во много слоёв, формируя один толстый, который должен попрепятствовать кровотечению. Тоже самое юноша проделывает ещё с одним бинтом, ведь ранение сквозное, а третий берёт, чтобы зафиксировать повязку. Паку приходится придержать Юнхо за спину, чтобы тот поднялся, но в конечном итоге всё получается. Чон падает обратно в кресло и закрывает глаза. Сонхва замечает, что его зубы крепко стиснуты. Одновременно глупо, потому что от сдерживания эмоций может стать хуже если не физически, то по краней мере морально, и благородно, потому что, наверное, Юнхо надеется, что так Пак будет меньше за него волноваться. Но он не слепой и прекрасно видит серьёзность ранения. Ему не по себе. — Что мне делать?.. — потерянно шепчет Сонхва. — В таком состоянии мы не уплывём из страны. Может, поехать в город? В больницу? Там тебе помогут. — Нет, — отрезает Чон со всей той твёрдостью в голосе, на какую только способен сейчас. — Но иначе ты… — Я лучше умру, — перебивает он, — лучше умру, чем приму их помощь и сяду за решётку на всю жизнь. Безысходность быстро охватывает Сонхва и достигает до самых кончиков пальцев, забираясь под кожу и заставляя пустить несдержанную слезу. — Пожалуйста, — шепчет он, садясь на колени рядом с креслом и склоняя голову, — пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… И была б его воля — он бы уже взял Юнхо и понёс к трассе, чтобы поймать попутку и попросить о помощи. Но при всём желании против воли возлюбленного Пак идти не может, так что остаются только уговоры. Чон ничего не отвечает, но Сонхва спустя несколько секунд чувствует, как чужая рука опускается на волосы и треплет их. Поднимая голову, Пак замечает мягкий взгляд, от которого на душе становится мнимо легко и умиротворённо. — Я в порядке, — повторяет Юнхо со слабой улыбкой на устах, скрывая за ней пробирающую до костей боль. — Сядь рядом. Сонхва кивает и с трудом поднимается на ноги. В таком взнервлённом состоянии у него до сих пор кружится голова, а тело будто само тянется к полу, не желая выпрямляться. Приходится придержаться за подлокотник, но спустя уже несколько секунд Пак садится на край — кресло достаточно большое, чтобы там, пусть и с трудом, уместились двое взрослых мужчин. Юнхо находит чужую ладонь своей и сжимает, пачкая липкой засыхающей кровью ещё больше, о чём, видимо, совершенно не думает. Сонхва пялится на ободранные доски на полу, потому что просто не в силах посмотреть на возлюбленного. Не хочется видеть его очередную маску человека, которому всё ни по чём и у которого всё всегда «в порядке». Не существует таких людей, ведь самые яркие и улыбчивые обычно оказываются самыми несчастными, а те, кто больше других любит жизнь, раньше других из неё и уходят. — Хва, — окликает его Юнхо, — посмотри на меня. Пак нехотя исполняет его просьбу, сталкиваясь всё с тем же спокойным взглядом тёмных карих глаз и с поднятыми уголками губ. — Почему ты улыбаешься? Чему ты рад? — хмурясь, резко спрашивает Сонхва. Он, думает, в подобной ситуации бы плакал и паниковал, но никак не был бы в приподнятом настроении. — Я рад, что ты рядом, — шепчет Чон в ответ. Его голос становится тише с каждой новой фразой. — Больше всего в жизни я боялся, что буду один в такой момент. Пак не может сдержать эмоций, срываясь на рыдания. Слёзы катятся по его щекам, капая на одежду, пока в груди целый ураган, в центре которого — сам Сонхва. Беспомощный, глупый и неспособный ничего сделать. Не способный спасти человека, за которого готов отдать целого себя, собственную душу, лишь бы он был жив. Пак жалеет, что пуля попала не в него, и только сейчас осознаёт, что почти сумел отомстить тому стрелку. — Ну, чего ж ты? — Юнхо вытирает слёзы с его щёк чистой рукой, хотя всё равно ненарочно оставляет пару красных разводов. — Не плачь. Ты не виноват, что так вышло. Сонхва с большими усилиями удаётся взять себя в руки. Он вытирает щёки рукавом и выдавливает ответную улыбку. Точнее, оказывается она вполне искренней, просто для Пака так сложно выражать хоть что-то из положительных эмоций в такой момент. В момент, когда его переполняют все чувства разом, и выделить какое-то одно — просто невозможно. — Пожалуйста, Юнхо, мы ещё успеем доехать до больницы, — умоляет Сонхва; Чон качает головой. — Лучше и дальше будь со мной здесь. Мне достаточно, — говорит он. С тяжёлым камнем на душе Пак сплетает их пальцы и замолкает. — Я люблю тебя, — только и находит в итоге Сонхва, что сказать. И эта любовь для него сейчас куда сильнее, чем прошлой ночью, когда они стояли на мосту; чем позапрошлой, когда Юнхо дарил своё тепло и успокаивал; чем в первую, когда Пак, засыпая, и даже не представлял, что их знакомство обернётся именно так. Он точно не знает, что по правде значит «любить», ведь за всю свою жизнь не видел ни одного примера: что у родителей, что в фильмах, что у знакомых — всё было фальшиво, наигранно или просто отвратно, совсем не похоже на настоящие чувства. Но Сонхва знает точно: сейчас его чувства самые настоящие, и он любит, правда очень любит, отчего, наверное, и ощущает, как болит собственное сердце. Юнхо, будто и забывая о ране, порывается его обнять. Но секунда, и он уже ударяется о спинку кресла с несдержанным болезненным стоном. Не хватило сил. Чон жмурится, и в уголках его глаз собираются слёзы, а у Пака при виде его такого в груди что-то щемит. — Ничего, мне не больно, — уверяет его Чон. — Я уже ловил пулю в плечо в 60-м, второй раз — пустяк. — Да ты шутишь, — усмехается Сонхва, только лицо его кривится совсем не весело. Он тупит взгляд, замечая, что почти весь бинт уже окрасился кровью. Перед глазами всё плывёт, а в реальность возвращает только прикосновение прохладной руки к собственной щеке. — Ты — моя главная драгоценность. Дороже мне любых алмазов, — звучит от Юнхо совсем тихо. Его силы на исходе. — Люблю тебя. Они оба понимают в этот момент, что то счастье, за которых они гнались, — фальшивка. Оно совсем не в деньгах и ни в чём другом материальном, совсем не в зависимости, потому что сигареты не снимают стресс, от алкоголя ничуть не весело, а нaркoтики не помогут забыть даже то, что очень хотелось бы. Это всё — иллюзия. Счастьем и для Юнхо, и для Сонхва стало присутствие друг друга рядом. Счастьем для них стала теплота в груди, томные взгляды и затяжные страстные поцелуи; ночные прогулки и пикник на природе, будто они не преступники вовсе, а какие-то подростки, желающие банальной романтики, которую не получали раньше. И сейчас, когда они в шаге от того, чтобы потерять это счастье — потерять друг друга — должно быть по-настоящему страшно. Юнхо отводит взгляд в потолок, задумываясь о том, что это совершенно не так. Ему не страшно, только очень-очень тревожно за Сонхва. Как он будет жить дальше? Сможет ли уехать, продать брошь и устроить себе новую жизнь или будет задержан? Чон надеется, что не будет. Ещё он думает о том, как странно умирать, когда буквально на днях он распланировал своё будущее на ближайшие несколько лет. Ну, так, просто набросал то, что хотел бы сделать, ведь обычно полагается на случай и случаем живёт и пользуется. Как случай юноша рассматривал и то, что может получить пулю или что она может попасть в Пака. Юнхо допускал то, что на этом и закончится существование кого-то из них, но это казалось такой глупостью, чем-то, что может случиться, если карты судьбы уж очень сильно не сложатся. Но ключевое слово — допускал. А Чон любит подстраховываться. — Карман, — вспоминает он и переводит взгляд обратно на Сонхва, — левый карман моих брюк. Пак запускает туда руку, доставая сложенный в несколько раз листок, в двух углах уже испачканный кровью, и не совсем понимает, что с этой находкой делать. — Оставь себе, — на выдохе говорит Юнхо. Ему приходится несколько раз моргнуть, чтобы вновь различить перед собой расплывающийся силуэт любимого. Пак выглядит уставшим и растрёпанным; на его щеках застыли маленькие капли крови, глаза мокрые, а губы подрагивают, как и всё его тело. Чон запомнит его его таким и другим, каким только видел: весёлым, грустным, желающим, сонным, испуганным — и в каждых из этих моментов чертовски красивым и чертовски прекрасным внутри. — И поцелуй меня, — просит Юнхо в последнюю очередь. Он чувствует, как губы накрывают мягкие губы Сонхва — Пак целует осторожно, без напора, будто боится навредить. Чон отвечает с последними силами, игнорируя то, какой болью отзывается тело с каждым новым вздохом. Ведь главное — он ещё дышит. И эти последние мгновения он ощущает себя таким счастливым, каким не ощущал никогда. Он улыбается в поцелуй, вновь стирая с чужих щёк солёные слёзы. Сонхва не знает, сколько проходит времени. Отстраняясь, он всё боится открыть глаза, а когда открывает — истерика накрывает с головой. Потому что Юнхо уже не двигается, прислушаться — и не дышит. Его ладонь, сжимающая ладонь Пака, уже расслаблена; глава закрыты, уголки губ всё также приподняты — на лице застыло умиротворение. С повторяющимся «нет» между всхлипами Сонхва в беспамятстве расцеловывает его щёки, продолжая сжимать в ладони листок бумаги.