405 method not allowed

Булавка легко входит в мягкую кожу под подбородком. Язык нанизан на иглу, как сыр на шпажку для канапе. Светлые залакированные локоны мокнут в соусе для устриц, а крови на мраморный пол натекло достаточно, чтобы вместить отражение огромной двухъярусной люстры. Иллуми набирает номер отца, чтобы сообщить о закрытии заказа, но телефон в руке нагревается так сильно, что удержать не получается. Металлический корпус разбивается о пол со звуком лопнувшей керамики. Мрамор под ударом желтеет и расползается деревянной резьбой, как при монтаже. Отражение люстры сворачивается до размеров голой лампочки, потолок опускается ниже, стены сдвигаются, бледнеют, сбрасывают дорогую облицовку и надевают дешевые обои в полоску и пару подвесных шкафов. Кровь под столом темнеет из красного в темно-коричневый. Иллуми выключает кофемашинку и смотрит сначала на обожженную руку, а после на то, как разлитый кофе заливает стыки между ламинатными пластинами. Он один, на кухне своей съемной квартиры и, кажется, уже опаздывает на пары. Разбитая кружка не была его любимой, но была единственной. Все в квартире Иллуми рассчитано на одного, и за пять лет самостоятельной взрослой жизни ни разу не понадобилось больше.

—

Глава компании по производству тефлоновых сковородок Масто Чонпин и его жена были найдены мертвыми две с половиной недели назад с пулей во лбу. Иллуми убил их тремя булавками в голову сегодня утром, пока готовил себе кофе, а позже, в перерыве между парами, нашел нужную статью с отличными фотографиями и потрясающим некрологом. Удивительные филантропы, глубокоуважаемые члены общества и просто сказочно богатые люди. Последнее объединяет всех, кого Иллуми убил. Не так, конечно, как указано в официальных источниках, но уже закономерность. А такие четкие закономерности не входят в список симптомов галлюцинаций. Это что-то другое. Иллуми тянет морковный сок через трубочку и ковыряет вилкой макароны в контейнере. Обожженная кожа между большим и указательным пальцем красная, воспаленная и зудит. Иллуми вдавливает одноразовые палочки в самый центр пятна и чертит линию вдоль. Больно. Это хорошо. Это нормально. Когда Иллуми не чувствует боль, кто-то умирает.

—

— Привет, — Иллуми садится на стул и достает заранее помытые и порезанные дольками яблоки. — Красные, как ты любишь. У Аллуки сухая желтая кожа и губы в белых чешуйках. Она улыбается, как будто кто-то пальцами натягивает ее уголки губ, и говорит: «братик!» Под многослойной одеждой Аллука совсем тонкая, как фарфоровые шарнирные куклы. Кажется, ее можно выгнуть в любую сторону без особых усилий. Сломать одноразовые деревянные палочки для еды было бы сложнее. Иллуми думает об этом каждый раз, когда обнимает ее. — Хочешь, я заплету тебе волосы? — Да! Волосы Аллуки запутаны, как распустившийся моток ниток. Широко расположенные зубья деревянной расчески постоянно спотыкаются о новые колтуны. Это займет все время, выделенное для посещений. Иллуми достает заранее купленные ленты и кладет на стол. Таблетки методично сгладили дерганность Аллуки, откатили развитие на пару лет и обесцветили все воспоминания. В метафизике психических реалий довольно сложно медикаментозно вынуть и купировать только деструктивное, а все остальное оставить нетронутым. Психофармакология на данном этапе не предусматривает особого выбора. Разница только в интенсивности воздействия на психику и готовности принять побочные. Иллуми думает: если он однажды не придет, Аллука вообще заметит? — Какую ленту хочешь в этот раз?

—

На майке слишком много крови, чтобы считать работу аккуратной. Киллуа держит чужое сердце в когтистой руке и смотрит на Иллуми в ожидании. Ветер взбалтывает белые, как морская пена, волосы и перекатывает пустую банку из-под колы по асфальту. Жестянка гремит за их спинами, а мертвое тело лежит в перекрестных тенях домов и впитывается в фон. Иллуми растягивает губы в улыбке, наклоняя голову к плечу. Говорит: «молодец, килл». Говорит: «уже лучше», — и ночь стряхивает тон за тоном, как кошки — пыль, возвращаясь к солнцу. Сдавленный боками домов узкий переулок обрамляется в оконную раму и перекраивается в ухоженный университетский стадион. Поле, домики, разлинованные дороги и подстриженные деревья. Иллуми смаргивает наваждение и переводит взгляд на тетрадь, где, кроме сегодняшней даты и названия темы, больше ничего не написано. Думает, у кого можно было бы взять конспект за сегодня. Думает, что нужно будет купить молоко по пути домой и гигиеническую помаду для Аллуки. Сидящий сбоку парень тихо хихикает, скользя пальцем по телефону. Иллуми хочет вогнать ему шариковую ручку в горло. Киллуа умер три года назад от ножевых в грудь. Как Каллуто и Миллюки. Все были убиты во сне, в собственной кровати. Аллука единственная, кто выжил в ту ночь, потому что Кикио просто не успела ее найти до приезда полиции. Это была вторая неделя командировки Сильвы, а Иллуми ночевал на своей съемной квартире, потому что так ближе к университету. О произошедшем они узнают по-разному: Сильве звонит Зенон, а Иллуми — из новостей. Кикио признали невменяемой и отправили на лечение в психиатрическую лечебницу с диагнозом «параноидальная шизофрения». Иллуми до сих пор ее навещает, и она всегда спрашивает, а где Киллуа, где Каллуто, Миллюки, Аллука, спрашивает, почему они не приходят. Иллуми не знает, что ей ответить. Он переводит тему и говорит, как она тут, и Кикио всегда есть что рассказать. Она отвлекается и переключается с темы на тему, как лампочки на светофоре. Так же быстро забывает все, о чем говорит. Иллуми думает, зачем он приходит сюда. Думает, к кому, если Кикио даже на имя свое реагирует через раз. Сильва ни разу не навестил ни ее, ни Аллуку. Даже не интересовался. Он уехал в Штаты спустя несколько недель после похорон, и единственный его способ коммуникации — оповещение о перечислении средств вместо «привет», «все хорошо?» и подарка на день рождения. Иллуми думает, если он умрет, то Сильва просто продолжит присылать деньги до тех пор, пока на карточке не закончится срок годности, и запрос о перечислении не будет отклоняться. Будет ли это достаточным поводом, чтобы позвонить и узнать, все ли в порядке с его сыном? Скорее всего, нет. Думает, остался ли вообще кто-то, кто заметит его смерть.

—

У любой трагедии есть несколько лет спустя. В свое «несколько лет спустя» Иллуми делает на заказ медные булавки с круглыми головками и рисует на стенах мишени разных размеров. В центр клеит фотографии тех, кто умер дважды: от его рук и от чужих пуль. Иллуми нужен год, чтобы вспомнить, как попадать в цель с любой точки в комнате. И еще один, чтобы на прицеливание тратить меньше секунды. Приучить себя к боли не получается до сих пор. Кисло-металлический запах, как от поручней в автобусе, остается на руках вместе с холодом от тяжелой стальной двери в клуб. Внутри музыка гремит так сильно, что отдает в костях и подламывает под себя пульс. На стенах кровь и прибитые игральными картами выпотрошенные тела, как животные в кабинете биологии. Но никто не смотрит. Никто не видит. На сцене, обхватывая пилон сильными ногами и с улыбкой, пойманной в прожекторный луч, как в фотовспышку, Хисока выгибает спину полумесяцем и медленно проводит пальцами пунктирную от полоски ошейника к резинке коротких шорт. А потом, попадая в резко подскочивший бит, падает на закрытые лакированными ботфортами колени и наклоняется грудью к полу, с кошачьей плавностью прогибаясь и скользя вперед. Иллуми смотрит на слишком огромные, чтобы быть удобными, каблуки и думает, что ими можно было бы пробить насквозь чью-то голову, как на вертел. Еще думает о мертвых разлагающихся телах, о раздавленных на дорогах кошках и много о чем, чтобы не обращать внимание, как залиты светом и подведены тенями мышцы Хисоки, когда он держит все свое тело в воздухе только на руках. Руках, способных сломать тазобедренную кость и оставить вмятину в черепе. Взгляд желтых — отсюда не видно, но Иллуми знает их цвет наверняка — глаз попадает под ключицу, как острый хирургический ножик. Ухмылка летит следом, под гортань, и Иллуми спотыкается на вдохе. Пока Хисока танцует, пол под его ногами загорается. Ползет искрами по ботфортам, выедает лак, перепрыгивает на кожу, вгрызаясь в белую плоть, как кислота. А Хисока улыбается-улыбается-улыбается, не чувствуя, как становится меньше, тоньше, и разгоняет огонь по телу еще сильнее каждым взмахом ноги, каждым резким выпадом, наклоном. Уложенные вверх красные волосы тоже похожи на пламя. Иллуми вдруг понимает, что, кроме них, никого из живых не осталось. И Хисока танцует без музыки только для него, сгорает только перед ним. Персональное аутодафе, жертвоприношение, и Иллуми не моргает, чтобы не сбить картинку, даже если это выжжет ему роговицу. Огонь сцеловывает нежную кожу с шеи, поднимается к подбородку, выше-выше-выше. Губы сгорают быстро, как бумага, обнажая белые костные пластины зубов, и Иллуми не уверен, от чего именно ему жарко. Но все схлопывается, и неожиданно становится шумно, людно и раздражающе тесно. И никакого огня. Воспоминание накладывается на настоящее, как фильтры на фотографию, и так же быстро отключаются. По какому принципу это работает, Иллуми так и не понял, но в последнее время приступы стали чаще. — Кому-то явно понравилось мое выступление, да? Я польщен. Спустя минут пятнадцать Иллуми ставит на стойку виски и поворачивается на голос. На Хисоке из сценического остались только ошейник и крупные блестки глиттера на скулах. Он опять улыбается, щуря лисьи глаза, и опирается рукой о стойку за спиной Иллуми. — Я могу угостить тебя? Вопросы сидят на языке Иллуми, как слова в новенькой авторучке. Он смотрит на впитавшие полумрак темно-бордовые волосы и начинает с простого. — Как меня зовут?

—

Хисока удивлен. Говорит, что не знает. Говорит: «если бы я видел тебя раньше, то точно не забыл бы», — а Иллуми думает, он просто еще не вспомнил. Иллуми собирается ему помочь.

—

— Ого, а ты с приветом, я смотрю. Хисока оставляет ботинки в прихожей и восхищенно проводит пальцами по нарисованным на стенах мишеням и маленьким, как в кухонной солонке, отверстиям, слипшимся в центре круга. — А это дротиками или… — но не договаривает. Медная булавка втыкается в миллиметре от лица Хисоки, на уровне глаз. Иллуми зажимает между пальцами еще две и ждет. Думает: «вспоминай». Думает: «ну же», — и заносит руку для следующего броска. А Хисока медленно разворачивается с широко открытыми глазами. Под раздутыми в самый край зрачками Иллуми чувствует себя, как под объективом фотокамеры. Раздетый до сетки нервных окончаний, без одежды, кожи и возможности спрятаться. Мурашки стягивают затылок и кучей иголок стекают к лопаткам. — Знаешь, не всем может понравиться такая прелюдия, дорогой Иллуми, — вспышка белых клыков в улыбке смазывается в скорости движения. — Но тебе повезло. Хисока берет книгу с полки и ловит ей следующие две булавки, а потом возвращает с замахом от плеча. Иллуми легко уворачивается и кидает в чужую голову прикроватный будильник и еще пару булавок вдогонку. Хисока нагибается, но ловит одну плечом. Вытекающая кровь красная, как киноварь, и, Иллуми уверен, такая же токсичная. Хисока вытаскивает булавку и слизывает красное с острой иглы, не отрывая взгляда от Иллуми. Есть в этом что-то этически недопустимое, что-то аморальное, и Иллуми сглатывает слюну и пытается выровнять дыхание. Он хочет сказать «отдай» или «это мое», но молчит, потому что слова сворачиваются в горле, как яичный белок в кипятке. — Мне так нравятся твои игрушки, Иллуми, — тянет слова, облизывает все острые звуки и подслащивает улыбкой, — давай все, что я поймаю, будет мое? — Если выживешь — заберешь. — А тебя, — глаза — вспышка линзы от снайперской винтовки, поймавшей солнце, — если я поймаю тебя, то смогу забрать? — Попробуй. Хисока делает шаг вперед, и Иллуми разрешает ему сделать еще два просто из любопытства, чтобы в последний момент ударить коленом в спайку ребер и отбросить в стол. Иллуми иррационально наслаждается разгромом своей квартиры. Как будто в сломанном стуле или тумбочке есть что-то еще, помимо пары гвоздей и досок. Как будто его телефон — не набор микросхем и проводов, а причина каждого разочарования. Иллуми смотрит на медленно поднимающегося Хисоку, смотрит на кровь под острым носом, на дикую улыбку и чувствует зудящую злость под языком. Хисока накачен силой и инстинктами под самую крышку, но у него совершенно нет техники. Такое не подделать. Хисока не умеет драться. Иллуми легко валит его животом на пол, одной рукой натягивая волосы назад, а другой — прикладывая булавку к яремной вене. — Я могу убить тебя прямо здесь, прямо сейчас. — О, милый, я буду расстроен, если ты не попытаешься. Хисока еще больше выгибает спину, упираясь задницей в бедра Иллуми, и пошло стонет. Иллуми раздраженно отпускает его волосы, и Хисока шумно падает щекой на пол. Его смех глухой, шелестящий, уходит куда-то под ламинат, может, на этаж ниже. Может, прямо в ад. Иллуми разворачивает Хисоку за плечи, придавливая руки коленями, и смотрит в желтые, как мякоть манго, глаза. Губы влажные, пурпурные, в цвет синяков на второй день. — Ты играешь в карты, Хисока? — Даже колоду ни разу в руках не держал. — Усмешка. — Научишь?

—

Иллуми достает наушники, включает плеер и переходит на бег. Спустя две недели Хисока все еще ничего и не помнит. Иллуми не верит. Иллуми не понимает. Хисока едва уворачивается от булавок и практически всегда проигрывает в спаррингах. Это слишком затратная уступка для самолюбия кого-то вроде Хисоки, но, видимо, раздражать Иллуми ему нравится намного больше, чем выигрывать у него. Он говорит, что Иллуми идет выигрывать, идет злость, укусы и черная помада. Хисока не спрашивает, зачем Иллуми все это делает, как будто это нормально несколько раз в день вытаскивать булавки из тела и засыпать в одной кровати с кем-то, о ком знаешь только имя. Иллуми ускоряется и идет на четвертый круг. Хисока сидит по-турецки в одном нижнем белье на кровати и без зазрения совести пялится в открытый ноутбук Иллуми. — Знаешь, читать некрологи — довольно странноватое занятие. Хисока поднимает глаза на вошедшего Иллуми, откидываясь на выставленные назад руки, и даже не пытается оправдаться. Он без подводки, туши, глиттера и укладки, расслабленный, провоцирующе-открытый как для удара, так и для поцелуя. Иллуми думает, если этот Хисока действительно не помнит ничего из того, что помнит Иллуми, тогда он сумасшедший. Еще более сумасшедший, чем Хисока, которого Иллуми в нем ищет, потому что пригласить жить к себе малознакомого парня на время ремонта его квартиры, когда этот самый парень пытался убить тебя пять минут назад, — безумие. Соглашаться на такое предложение — не лучше, но Иллуми опускает этот момент. — Работать стриптизером — странноватое занятие. Ставит колено на кровать, наклоняясь, и больно кусает за веснушчатую щеку, параллельно захлопывая свой ноутбук. Хисока улыбается, не удивлённый, привыкший, с «я знал» в уголке губ, и следы от зубов пунктирной описывают неровный круг на светлой коже и блестят от слюны. Красиво. — Ну разве мы не идеальная пара, а? Иллуми думает, что знает, как ощущаются на пальцах лопнувшие глазные яблоки и сколько нужно приложить усилий, чтобы раздавить человеческое сердце каблуком. — Еще раз без разрешения возьмешь мой ноутбук — я сломаю тебе руки, понял? — Конечно, милый, а теперь поцелуй меня нормально.

—

Шизофрения — генетическое заболевание, передающееся по наследству. Иллуми смотрит на свое отражение, и все, что он видит, — это Кикио. — Ты же уже знаешь, что я ничего не вспомню, да? Нельзя вспомнить то, чего не было, дорогой Иллуми, ты болен, перестань врать себе. Золотые сердечки на сережках бликуют и качаются на каждом шаге. Хисока слизывает кровь с дамы пик и по-ублюдски улыбается. Иллуми хочет вырвать ему гортань, но другие люди на остановке не так поймут. — Ты не можешь вырвать мне гортань, милый, — смешок где-то у самого уха, острые зубы скальпелем скользят по коже. — Ты ничего не можешь мне сделать. Иллуми слышит звук разрезаемой плоти и стук, с каким тело падает на асфальт. Где-то сбоку падает еще одно, и еще. Иллуми смотрит на носки своих слипов: на небольшую царапину сбоку, на шовную нить у подошвы, плетеную ленту шнурков. Кто-то сзади задушено вскрикивает и в глухом всхлипе замолкает. Хисока смеется. Глубокий вдох, и на выдохе звуки выключаются. Остается только щелчок каблуков, как по кафелю. Острые носки туфель в кровавой крошке выстраиваются напротив, попадая в фокус, и Иллуми медленно поднимает глаза. Хисока держит в руках чью-то голову и играет в грусть. — Не отворачивайся, от меня, как будто я какой-то монстр, Иллуми. Это ведь ты меня создал. Иллуми вздрагивает. Под ногтями Хисоки куски человеческой плоти и кровь, как будто он засовывал руки по запястье в чужое тело и выцарапывал внутренности. Иллуми отшатывается, когда Хисока тянется к его волосам. — Что, уже не нравится? — отрезанная голова выброшена в сторону. — А так? Иллуми делает еще один шаг назад, наступая на что-то крупное и упругое. Проверять догадку не хочется. Двигаться — не получается. Иллуми не уверен, что это: просто галлюцинация или воспоминание, Хисока слишком настоящий, слишком детализированный, чтобы быть выдуманным. Этот Хисока совсем не похож на того, кого Иллуми оставил утром в кровати. Иллуми хочет, чтобы так и оставалось. Хочет, чтобы они не смешивались. — Знаешь, зачем ты ходишь к Аллуке и Кикио, а? — Иллуми не отвечает. Иллуми находит в кармане ключи и сжимает зазубренные края. Боли нет. — Потому что любишь их? О, мы оба знаем, что это не так. — Хисока переносит вес на другую ногу и щурит глаза. — Ты ходишь туда собирать остатки семьи, которая у тебя осталась. Хотя даже до таблеток они не очень любили тебя. Иллуми достает телефон и находит один из пяти контактов в своем телефоне. Попадает по нужному имени не сразу. Он говорит себе дышать через нос и не реагировать на слова. Это неправда, говорит себе. Неправда. — Брось, ты знаешь, что я прав, — два шага вперед отмечены щелчком каблуков, и в голос черной краской намешивается злость. — Да ладно, ты серьезно собираешься звонить ему? Думаешь, что нужен кому-то, кроме меня? На той стороне гудки. Иллуми думает: «возьми трубку». Думает: «ну же», — и понимает, что ему действительно больше некому позвонить. Разве что сразу в психушку, к Аллуке, только в отделение для взрослых. За двадцать пять лет он не нашел никого, кому мог бы рассказать себя. Не искал, если уточнять, и это был осознанный выбор, а не обстоятельства. Да возьми ты трубку. Это почти унизительно. Каждое повторяющееся в голове «пожалуйста» — унизительно, но Иллуми смотрит на улыбающегося Хисоку с диагональными брызгами крови на лице и выбирает меньшее из двух зол. — Привет, детка, что слу… — Забери меня. Иллуми не знает, на что он рассчитывает. Это даже не то, что он хотел сказать. Это вышло неконтролируемо, почти как инстинкт, когда неосознанно отдергиваешь руку от горячей сковородки. — Он не приедет, Иллуми. — Но у меня репетиция, Луми, ты же знаешь, я не могу сейчас. — Я же говорил, брось трубку. Два одинаковых голоса, и Иллуми боится не узнать нужный и перепутать фразы. — Пожалуйста. Слово царапает небо и падает с языка искореженным куском жести. Хисока молчит, кажется, целую вечность, а Иллуми почти уверен, что его «пожалуйста» вывалилось у него прямо из гортани, и теперь там дыра насквозь, поэтому воздух не доходит до легких. Поэтому Иллуми задыхается, поэтому у него слезятся глаза. — Вот видишь, он… — Какой адрес? Я сейчас приеду. И тумблер щелкает. Свет включается, а улица выходит с паузы. Шевелится, ворочается и дышит чужими разговорами, жестами рук в пестрых толстовках, огнями светофоров, боками проезжающих машин. Иллуми делает глубокий вдох.

—

На ароматической картонке выведено «babble gum», а по радио что-то из инди-рока. На Хисоке его тренировочные шорты, наколенники и белый топ с крупными чешуйчатыми пайетками в цвет его любимой жвачки. Хисока приехал через семь минут и без вопросов открыл дверь. Он даже не переоделся: каблуки валяются на заднем сидении, а на педали он давит голыми ступнями. Иллуми отворачивается к дороге, закрывая рот рукой, а под ключицей стучит и бьется с отчаянием напуганной птицы, перепутавшей небо с отражением в окнах офисных высоток. — Ты расскажешь, что случилось? Иллуми считает светофоры и не знает, с чего начать. Как. Примет Хисока это или нет — ему все равно. Иллуми привык к мысли, что будет один — всегда был, — так что, если Хисока уйдет, он не расстроится. Даже не удивится. Он просто хочет кому-то рассказать. Иллуми повторяет это дважды, прежде чем начать. — Я думаю, что схожу с ума. — Это я уже понял, что-то конкретнее? Хисока улыбается и совсем не выглядит напуганным или даже удивленным. Иллуми почти жаль, что он не может засунуть его себе в голову и все показать кинопленкой. Иллуми хочет, чтобы Хисока боялся, чтобы был в ужасе, потому что сам Иллуми очень близок к этому чувству. Страх — это та реакция, какую он ждет. Реакция, к которой он готов, не к улыбке. — Это целый мир, Хисока, где вся моя семья убивает людей за деньги, а в перерывах между этими галлюцинациями я нахожу их имена в некрологах реальной жизни, чтобы проверить способ убийства и даты. Совпадает только лицо, — пауза. — Ты в этом мире тоже есть. Улыбка Хисоки не теряет в амперах и, кажется, становится еще шире. Он останавливает машину у обочины и поворачивается всем корпусом к Иллуми. Пайетки на его топе быстро ловят свет и так же быстро тухнут. Мотор затихает. Иллуми смотрит на острые ногти с рисунком капли и звезды на среднем и безымянном. — Наемник? — пауза на смешок. — А я тогда кто, фокусник-убийца?