Твоя Королева

Николай держит крепко. Сильные мужские руки, солдатские руки, скользят по её бедрам, по пояснице. Пальцы, горячие и нетерпеливые сжимают резко кожу, оставляют тёмные отметины. Николай собственник, жуткий собственник, когда дело касается Равки и его любимой Королевы Тьмы. Дарклинг держится слабо, цепляется за орлиные головы трона её царевича, скользит ноготками по беззащитному дереву и с улыбкой стонет каждый раз, когда чувствует очередной ласковый укус и тут же поцелуй на своей груди. – Святые, какая же ты красивая, какая красивая... – восторженно шепчет мужчина и снова поднимет ее над собой, с характерным хлопком опуская. Пальцы девушки сжимаются в очередной раз сильнее, и тёмные ресницы трепещут; ткань, так до конца не снятой одежды, горячит кожу. Кафтан не был никогда таким тяжёлым. – Я словно сейчас люблю богиню и богохульствую, скажи мне придётся идти в часовню, отмаливать оскорбление твоего тела? — снова начинает говорить Николай и тянет ниже её сорочку, чтобы поднять над собой выше, целовать кожу под грудью. – Заткнись-заткнись-заткнись, – шипит она, ощущая как лишилась заполнения и капризно садится на его возбуждение сама, резко вжимаясь в сильное тело своего короля и лишая его возможности говорить своими бесстыдными губами очередным поцелуем. Губы Королевы Тьмы искусаны, исцелованы до алеющих ссадин. Дарклинг нравится сидеть на троне, а ещё больше ей нравится сидеть на коленях, когда на троне сидит этот молодой король. Снова движения в этот раз осторожные, едва ли их можно назвать движениями, скорее Дарклинг едва ведёт бедрами вперёд и назад, наслаждаясь такой тесной близостью. – Какая же ты жадная, – выдыхает король ей прямо в губы с судорожным смешком, чуть закатывая глаза от наслаждения, – и безжалостная. Я так долго... – Начнёшь с начала, – ехидно шепчет повелительница в губы отказнику, чьи волосы сжимала в своих смертоносных пальцах, — и так всю ночь, пока не удовлетворишь мою жадность. – Саша... – туманно шепчет он в поцелуй, прежде чем вздрогнув всем телом, его богиня не начинает быстро и отрывисто двигаться, подчиняясь общей жадности и нетерпению. Тронный зал снова наполняется голосами двух правителей, любящих и одинаково жадных. – Коля... Коленька... Мой Ланцов, мой король, только мой, больше ничей, мой, никому не отдам, – рычит, задыхается, шелестит темнота, наполняя зал отголосками древней силы, пока её владыка цепляется в спину простому человеку, что усаживает ее рывком на трон, нависая, заставляет вспомнить молитвы. И она молится, молится ему на всех языках, которые знала, произнося его имена на мёртвых языках, словно пыталась оставить своего возлюбленного в вечности с собой. Изумруд на её пальце блестит в темноте, ловит редкие проблески света, заставляет любящего её мужчину сиять от любви и гордости ещё больше, и судорожная улыбка, полная победного ликования перед самой яркой вспышкой заставляет влюбиться Александру ещё один раз. Ещё один раз, из сотни. Когда ради этой улыбки можно было убивать. Когда ради её любящих глаз напротив, он готов был улыбаться вечность.