Нимфоман

Я знал, что всё кончится именно так. Знал, что он не изменится. Что я не смогу его изменить. И эти отношения принесли гораздо больше боли, чем счастья. Но я всё равно не смог устоять — влюбился, как баран, и не смог отвоевать своё сердце у серых глаз, тянущих на самое дно. И чем больше он топил меня, тем ближе я был к крыше, на которой сейчас сижу. Никогда не думал, что пополню ряд идиотов, кончающих с собой во имя любви. Вообще этого никогда не понимал. Каким бы сильным это чувство ни было, лишить себя жизни из-за расставания или неразделённой любви…это же не безысходная ситуация? Тогда почему это так романтизировано вместе со страданиями и депрессиями? Каждый второй подросток приписывает себе какое-то заболевание, и уже не понять, кто действительно болен, а кто просто не знает другого способа привлечь внимание к своей, очевидно, невзрачной персоне. Иронично говорить подобное на краю крыши? Я бы посмеялся, но просто не могу — в груди спирает даже от попыток дышать. Слёзы медленно катятся по щекам, жгут прохладой, когда их обдувает ветром, но я улыбаюсь. Потому что думаю сейчас об одном человеке, который даже после всего отвратительного, что он творит, просто не может не вызывать у меня нежность и трепет в душе с отголосками боли в районе сердца. Воспоминания мелькают в голове одно за одним, видимо, выражение «жизнь пролетает перед глазами» — не просто красивый речевой оборот. А в воспоминаниях только один человек, который и стал для меня всей жизнью, и с отсутствием которого мне осталась только смерть. Мой Леви. Вернее, моим он никогда и не был. Сколько бы я ни старался, ни убеждал его, себя, окружающих, Леви Аккерман всегда принадлежал только себе и своим взглядам на жизнь. Он отрицал всё человеческое, словно и не сделан из той же крови и плоти что остальные. Обычно, подобные люди либо высокомерные глупцы, либо замкнутые гении, а Леви мог совмещать в себе всё это. Мог толкать философские речи, а мог толкать нас обоих на глупости. Он был не таким, как все, наверное, поэтому я и влюбился. А отдать своё сердце такому цинику сравнимо с вполне осознанным мазохизмом. Ведь я давал ему всё, а он не принимал. Он просил одно, я предлагал совершенно другое. Проблема ведь не в нём. Просто я упёртый мудак. Я знал, что ему не нужны цветы, не нужны подарки, не нужны прогулки в парке. Но почему-то думал, что сила моей любви изменит его, как в сказке. Если жизнь и сказка, то только оригинал Диснея — жестокая, кровавая, такая, какую не покажешь детям. Да и взрослых эта картина пугает. Просто привыкают. А я не могу. Не могу просыпаться в пустой постели, не могу не целовать на ночь, не могу не писать днями напролёт и не заниматься жарким сексом каждый день. Впрочем, он ведь всё и разрушил, да? Помню, как мы познакомились, будто это было вчера. Я зависал в баре после удачно сданной сессии, а ко мне подсел симпатичный незнакомец и завёл разговор. Он и был тем незнакомцем. Вроде просто непринуждённое общение на разные темы, но я уже тогда знал, что закончим мы вечер в постели. Сейчас вспоминаю, что он, кажется, и не говорил. Это я болтал обо всём, что знал, может, пытался произвести впечатление, а может, мне просто нужно было выговориться. Потому, как по итогам разговора, о своём будущем любовнике я знал только имя и то, что он работает менеджером в небольшой компании. Но это не помешало мне проснуться в постели Аккермана. Квартира была небольшая, но хотя бы чистая, в отличие от моей задрипанной студенческой берлоги. Но на второй половине кровати было пусто, а на тумбочке лежала записка: «Я ушёл на работу. Как проснёшься — съеби домой. Ключи оставь под дверью. Узнаю, что что-то спёр — найду и уебу». Тогда меня это «письмо» лишь умилило. Рядом с ним лежала ручка, и я, не растерявшись, написал ею под посланием свой номер, на случай если Леви захочет встретиться. В тот день я ничего не спёр. А вот он спёр моё сердце. Буквально через пару дней мне позвонил неизвестный номер, и я взял за пару гудков — просто чувствовал, что это именно он. Аккерман хотел встретиться, я предложил приехать ко мне. Изначально я закладывал в этом идею милого и уютного вечера с пиццей перед телевизором, но всё переросло в секс на жёстком старом ковре перед диваном. Встречать доставщика еды в одних трусах, с мокрыми распатланными волосами и таким же мокрым телом было стыдно, но Леви вставать не хотел, а я пытался показать себя джентльменом. Не помню вкуса пиццы, но помню вкус губ, которые накрыли меня едва я закончил с ужином. А потом снова. И снова. И я уже сам касался чужого тела, снимая надетые лишь для приличия трусы, цепляя чувствительные твёрдые соски и такой же твёрдый член. Он заводился мгновенно. Будто всегда готов раздвинуть ноги. Или сесть сверху. А мог и на колени встать, призывно раздвигая ягодицы — всё лишь бы скорее получить желаемое. Мы стали встречаться чаще. Он — чтобы хорошо потрахаться. Я — чтобы уловить каждую секунду с человеком, который запал мне в душу. Со временем я научил его не уходить, едва отойдя от оргазма. Мы могли выпить, посмотреть телевизор или просто лежать и болтать часами напролёт обо всём на свете. Тогда я и узнал, что моему любовнику, оказывается, тридцать два. На фоне моих двадцати трёх это было необычно, но я бы не дал ему такую большую цифру ни по поведению, ни по внешности, потому был очень удивлён. Хотя разница в возрасте нам не то чтобы мешала — Леви регулярно отмечал, что в разговоре я кажусь старше, а я…мне было плевать. Будь ему хоть пятьдесят, не это так зацепило меня в этом человеке. Да я даже не могу сказать, что именно, вот просто посмотрел и понял — люблю. Глупо, клишированно, но так я впервые познал любовь с первого взгляда. Помню прекрасный секс в душе. Конечно, это место было у нас популярным, но один конкретный раз запомнился особенно. Аккерман был уставшим после работы, и я предложил потереть ему спинку, надеясь, что это будут, действительно, просто милые объятия под тёплой водой, пара поцелуев и нежные, совершенно не пошлые прикосновения мочалкой, растирающей по хрупкому телу пену. А потом меня схватили за член, и эта мечта разбилась вдребезги. Но тогда это не то чтобы беспокоило. Если это поможет любимому человеку расслабиться, то я сделаю всё на высшем уровне. Я не вру. Стекло душевой кабинки запотело от горячей воды, стук прозрачных капель о пол заглушали громкие стоны, отпечатки ладоней — маленькие, но они едва не сломали стенки моего душа нахрен. А я лишь думал о том, как бы не сделать ему больно в воде — презерватив со смазкой не то чтобы облегчал проникновение, а лишь увеличивал трение. Но все мои попытки быть нежнее пресекались на корню одним вскриком «жёстче!», и я не смел возразить, потому ускорялся и до синяков впивался пальцами в бёдра активно прогибающегося в спине мужчины. Почему этот раз мне так запомнился? Ну, я решил воспользоваться расслабленным после оргазма состоянием Леви и предложил ему встречаться. Не просто перепих раз в два дня, а отношения: с нежностью и страстью, свиданиями, романтикой. Я очень этого хотел и не видел смысла тянуть. Потому просто вздохнул: — Давай встречаться? — а затем добавил трепетным шёпотом на ухо: — Я сделаю тебя счастливым. Знал бы я тогда, что понимание счастья у нас совершенно разное… Но Аккерман согласился. То ли был слишком уставшим, чтобы вдуматься в предложение, то ли действительно хотел попробовать. Всё равно ни к чему хорошему это не привело. Хотя тогда я был на седьмом небе от счастья и не выпускал мужчину из объятий всю ночь. Быть может, именно тогда я был по-настоящему счастлив? Но в тот момент я не думал о себе, лишь старался осчастливить его. Даже убедил сходить на свидание. Всё по классике: парк, горячий чай из автомата, жареная кукуруза из ларька. Это далеко не роскошный поход в ресторан со счётом под сотню евро, но для меня прогулка была в разы лучше, романтичнее, атмосфернее. И я знаю, что Леви с этим согласен. Потому что в конце он сказал, что было не так уж и плохо. Даже позволил взять его за руку, хотя сначала долго отпирался. Тогда я тоже был счастлив. Для меня, кажется, не существовало ничего, кроме любимого человека, тихого парка, стаканчика с чёрным чаем и прохладной, но такой родной ладони в собственной руке. Мне ведь всегда хотелось почувствовать себя на месте тех парочек, целующихся на лавках в парке. И в тот день моя мечта исполнилась. Плевать, что на двух целующихся парней презрительно посматривали другие гости парка. Главное — я целовал человека, которого люблю. И надеялся, что когда-то он полюбит меня. Время шло, а ничего не менялось. Раз в пару недель мы ходили на свидания, по выходным валялись вместе в кровати и смотрели сериалы — очень похоже на идиллию, но некоторые аспекты меня смущали. Например, Аккерман упорно не хотел съезжаться или хотя бы перевезти ко мне немного вещей. Конечно, моя квартира не очень презентабельна, но и к себе мужчина пускал только на ночь. Мы могли ночевать вместе несколько дней подряд, но Леви никогда не оставлял у меня свою зубную щётку или тапочки, а ведь я так ждал этого милого жеста. И вроде понимал, что мы вместе слишком мало времени, чтобы идти на такие смелые шаги, но Аккерман никогда не любил тянуть кота за яйца. Тогда мне пришла в голову идея — что если он просто не уверен в серьёзности происходящего между нами? Помню секс на кухонном столе. Тоже не первый, но именно после него всё, кажется, стало катиться в пропасть. Я решил признаться в любви. Прямо во время, даже не останавливаясь. Жёстко трахал, сжимая руки над головой, и шептал нежные слова на ухо. Про то, какой он замечательный, как делает меня счастливым и как совершенно не хочется его отпускать. И Леви точно понимал, к чему я иду, но реакции не было никакой. Меня не остановили вовремя, потому я слишком опрометчиво ляпнул заветные три слова. Я не требовал ответного признания, но что меня проигнорируют — точно не ожидал. Вернее, реакция была, но вообще не та, которая должна быть. Аккерман лишь застонал во весь голос, делая вид, что не услышал меня, и стало почему-то так больно, что едва не упало. Но я знал, что ему не понравится такой исход и прогнал все неприятные мысли. Просто смирился и оторвался как следует: сжал тонкие запястья ещё крепче, вдалбливаясь резко и быстро, по самые яйца, просто вымещая всю свою злобу и обиду этими толчками. И Леви это нравилось. Наигранно-громкие стоны стали искренними, глаза распахивались после особенно резких движений, и по щеке даже потекла ниточка слюны — он не скрывал, как ему хорошо, пока меня сковывала сильнейшая боль в груди. Тогда всё покатилось в тартарары. Аккерман начал медленно, но уверенно избегать меня, встреч стало всё меньше, а предложения остаться на ночь почти всегда отвергались. Всё ещё был секс, но не было даже той иллюзии любви, которую я так усердно строил вокруг себя. И все воспоминания того времени отдают дополнительной порцией боли, кроме, пожалуй, одного. Это была моя последняя попытка, в этот раз на свои мысли я не полагался, а постарался думать как Леви. И предложил ему БДСМ. Не просто жёсткий секс на любых поверхностях квартиры и не только, но настоящее садо-мазо со связыванием, плёткой и оскорблениями. Просто мне надоело монотонно долбить его — хотелось экспериментов. А ещё очень хотелось выплеснуть свою боль, обиду, гнев отвергнутой души. Плеть с этим отлично помогала. Сначала он отпирался, а потом втянулся в игру и порой сам подходил в ошейнике, держа в зубах стёк. Чтобы я обозвал его до слёз, отхлестал до визгов и заставил лизать ноги. Открыть такую сторону Аккермана было очень неожиданно и очень приятно — иногда я даже хотел секса больше, чем он. Леви действительно шли все эти наручники, ошейники, хвост-пробка. Он не выглядел как типичный сабмиссив с бедными просящими глазками и полным подчинением. Аккерман был элегантен в своей покорности, между тем почти не выпуская контроль из своих рук. Я бы сравнил его со шлюхой или порноактрисой, но эмоции тех зачастую наигранные, а вот он был естественным. Стонал, выгибался, в ответ на мои пошлости отвечал не менее грязно и совершенно не был рабом в привычном понимании. Я и не пытался его таким сделать — Леви Аккерман прекрасен в своей строптивости и независимости. Оттого наблюдать за ним, стоящим на коленях и старающимся удержать внутри себя очередную игрушку, хлыстать по рукам, чтобы не касался себя, называть тупорылой блядью и грубо тянуть за волосы, вбиваясь в глотку, было просто восхитительно. Почему почти все мои воспоминания о сексе? Не то чтобы в наших отношениях было что-то действительно стоящее, кроме него. Мне хватило пары недель, чтобы понять, Леви — нимфоман. Я, конечно, не в меде учусь, но решил погуглить эту тему, как только появилась данная гипотеза. Это было интересно, я узнал, что нимфоманию у мужчин называют «сатириазисом», а ещё что у неё может быть множество причин: от физических до психологических. Но Леви ведь никогда не жаловался на какие-то болезни, значит, дело скорее всего в повышенном либидо или проблемах с гормонами вместе с нестабильной психикой. Хотя причины не так важны. Просто было необычно, я впервые в жизни видел нимфомана. Да он сам не сильно это и скрывал, а когда я спросил об этом напрямую, лишь усмехнулся: — Да. Не вижу в этом ничего плохого. — И чем тебе так нравится секс? —поинтересовался я. Не то чтобы сильно хотел залезать ему в голову, но людей с этим заскоком я ещё не встречал. — Удовольствие, — твердо говорит он всего одно слово. — Это, по факту, бесплатное удовольствие, только раскошелься на презервативы и полчаса не будешь думать ни о чём, кроме кайфа. За наркотики нужно платить, за путешествия, развлечения — за всё нужно отвалить денег. А секс интересен обоим участникам, — пожал плечами Аккерман, объясняя свою позицию, а я внимательно слушал. — Тогда почему…ну, — не совсем знал, как описать то, что хотел спросить. — Почему с парнями и почему снизу? — Чтобы заполнить пустоту внутри членом, — трагично вздохнул, и я даже на секунду поверил. — Шутка. Звучит ущербно. С парнями потому, что они понимают мою физиологию лучше и знают, как сделать приятно. Да и просто тянет к ним — это же вроде в генах заложено или типа того. А снизу причина та же — удовольствие. Двойное. Ведь можно стимулировать и член, и простату. Да и расслабиться можно, передав контроль напористому «альфа-самцу», вроде тебя, — хмыкнул Леви, уже перетекая ко мне на колени. Да чёрт, он заводится от одного слова «секс» в разговоре. — Как у тебя всё продумано, — вздохнул уже я, просто не зная, что ещё ответить. Внутри было очень много противоречивых комментариев, но я часто скрывал от него то, что думаю на самом деле, чтобы не обидеть своими спорами. — Ты не выглядишь так, будто согласен со мной. Ничего, сейчас я это исправлю. Он усмехнулся и опустился на колени, а дальше действительно «исправил». Конечно, нимфоманию я от него не подхватил, но смело могу номинировать этот минет на лучший в моей жизни. Не хотелось думать о том, на ком Аккерман отпрактиковал такие умения — челюсть от ревности сводило. Хотя даже это не помешало мне насладиться и кончить в глотку такому чистолюбивому мужчине. Он любил пачкаться и пачкать меня, не только снаружи, но и внутри — гадить прямо в душу. Леви превратил меня в импотента. И это в двадцать три. В какой-то момент постоянный секс надоел, стало тошнить от прикосновений, а он всё требовал ещё. Ненасытный, противный, но такой любимый. Я понимал, что, чтобы удержать его рядом хотя бы на начальном этапе, нужно давать то, что ему нужно. Так я подсел на виагру почти перед каждой встречей с Аккерманом. Я прятал её действительно хорошо. Если бы о моём секрете узнал хоть кто-нибудь — за всю жизнь не отмылся бы. Но главное — это работало. Одна таблетка, и я мог отжигать хоть полночи, вдалбливаясь в покорное тело во всех возможных позах. А он кайфовал, стонал и раз за разом лез ко мне в трусы, совершенно не замечая моего нежелания делать это второй раз подряд. Мне вообще кажется, что столько секса попросту вредно для здоровья. Но Леви это не волновало. Конечно, иногда я действительно возбуждался сам, например, когда Аккерман ходил по квартире в одних трусах и в моей растянутой футболке, смотрящейся на нём скорее как платье. И тогда я действительно очень хотел его — такого родного, домашнего, соблазнительного. Но без таблеток уже не вставал, как бы крепко он не хватал член сквозь штаны. Я каждый раз бегал к своему тайнику, врал, что за презервативами, а потом отсасывал или вылизывал, чтобы потянуть время до того, как виагра подействует. Ещё раз вспоминаю свой возраст и ужасаюсь — как можно себя до такого довести? Впрочем, учитывая диагноз Аккермана, вскоре произошло то, чего я ожидал. Даже мои попытки разнообразить секс не давали особого эффекта, да и Леви, видимо, испугался моего признания. Но хоть я и знал, что так будет, — готов не был. Всегда ненавидел эти шаблонные сцены в фильмах, где кого-то застукивают за изменой. Пока не пережил это сам. Просто забыл у Аккермана зарядку для телефона и зашёл за ней днём, у меня всё равно не было одной пары. Я думал, что Леви на работе и даже хотел сделать ему сюрприз, приготовив ужин, но застал его в кровати с каким-то парнем. Тоже молодым, напористым, но точно не влюблённым. Такой же, как Аккерман, — просто ищет секса ради секса. Дыхание спёрло, а горло запершило от желания расплакаться. Каждый относится к изменам по-разному, да и мои взгляды на это спорные, и реакция зависит от ситуации. По крайней мере, в теории. На практике же я буквально услышал хруст собственного разбившегося сердца. Но реакция Леви сразила наповал — он попросил того парня продолжить. Мерзко думать, что он надеялся на секс втроём, как в картонных порнухах — я в таком участвовать не буду точно. Но и бежать от проблемы, чтобы прорыдаться в подушку, я тоже не стал. Просто ждал, пока они закончат, сидя на диване и включив музыку на всю громкость, чтобы не слышать стоны, которые Аккерман даже не пытался сдержать из уважения ко мне. Я понимал, что это конец. Конец моих сил, моих стараний, моих попыток сделать отношения с Леви обычными. Потому что он сам этого не хочет. Потому что хочет только трахаться направо и налево в свободное от работы время и жить себе в удовольствие, спокойно, чтобы его не трогали. Потому что Аккерман независимый и просто не потерпит человека, пытающегося как-то влезть в его жизнь. Я и раньше это знал, но прятал поглубже, за семью замками, чтобы не думать о грустном. А теперь розовые очки разбились. Из моих ушей вынули наушники. — Поговорим? — твёрдо, между тем в голосе слышится хоть лёгкое, но сожаление. — Как давно? — отвечаю вопросом на вопрос без особых эмоций — мой взгляд пустой. — Около месяца. Это просто секс. Не с ним одним. Никакой привязанности и чувств, — чеканит Леви, будто действительно думает, что меня это успокоит. — Впрочем, как и со мной, — бросаю так же отрешённо, словно робот, хотя эмоций внутри кипело очень много. — Что? Нет, Эрен, ты мне нравишься. Иначе бы у тебя не было ключей от моей квартиры и права называть своим парнем. Да я бы вряд ли перезвонил тебе тогда, если бы ты мне не приглянулся, — оправдывается и тянет ко мне руку, но больше я в это не верю. — Тогда какого хрена ты по хуям скачешь? — снова логичный вопрос с моей стороны. — Потому что мне хочется разнообразия, разве не очевидно? Стоило тебя предупредить, но после твоего признания не очень хотелось — вдруг обидишься, — как ни в чём не бывало объясняется Аккерман. У меня едва глаза на лоб не лезут. Не могу понять, реально ли он тупит или просто прикидывается. Но хотя бы признание больше не отрицает. — Ты себя слышишь вообще? Да ты от меня постоянно нос воротил! Романтика тебе противна, перевезти ко мне хоть немного вещей, просто чтобы проводить вместе больше времени и не кататься постоянно к себе, ты не хочешь. Но я же все твои прихоти выполняю! Нимфоман — окей, хочешь трахаться каждый день — окей, хочешь разнообразие — вот тебе куча секс-игрушек, на которые я спустил всю свою стипендию! Что тебе ещё, блядь, надо из меня выдоить? Сердце? Оно и так твоё. Душу? Да забирай, сейчас вырву! — срываюсь на крик, потому что больше не могу держать это в себе. Грудь снова сковывает от боли, а глаза пекут, намереваясь разразиться слезами. — Эрен, всё не так. Успокойся и дай мне сказать. Я не хочу, чтобы такая мелочь всё разрушила, — в отличие от меня, Аккерман прекрасно соблюдает спокойствие. Это его сверхспособность — держать лицо камнем в любой ситуации. — Мелочь? Если у тебя неправильные представления о человеческих отношениях, это не моя проблема. Я не думал, что с твоей болезнью будет так тяжело, но блядь, сейчас ты мне просто омерзителен! — сам не понимаю, что говорю, в ушах звенит от гнева. И нет ни капли желания это продолжать. — Драная подзаборная шлюха — всё, что ты из себя представляешь, — выдаю вновь холодно, чтобы поставить в этом недо-романе красивую точку. Вижу, что ему неприятно, но не извиняюсь — просто встаю и ухожу. Ключи не беру, они мне больше не нужны. Я устал тратить все свои силы на человека, который так наплевательски относится к отношениям. Если мы и помиримся — только по его инициативе, после слёзных извинений и клятв исправиться. Потому что я всё ещё люблю, хоть уже и нечем — сердце разбито вдребезги. Леви объявляться не спешил. Я писать просто не мог, да и не хотел слушать его убогие оправдания, очередное враньё, надоело. Пару раз я видел, как он что-то печатает, напрягался, как струна, трясся, ожидая вибрации от сообщения, но внезапно он просто прекращал. Его слабость окончательно меня довела. С этого момента прошёл уже почти месяц, а дыхание спирает от одной мысли. Я чувствую, как задыхаюсь, но сейчас был бы даже рад остаться без воздуха. Только в полёте. В красивом таком спуске с крыши на твёрдый асфальт. Чтобы просто развалиться в кровавую лужу. А потом он увидел бы это по новостям и прыгнул следом от угрызений совести. Знаю, что не сделает такого, но помечтать-то можно. Ведь последний месяц я этого себе позволить не мог. Мои мысли были в апатии, самокопании и размышлениях, как же я довёл себя до такого ада. Алкоголь в квартире стремительно пропадал, синяки под глазами почти свисали до пола, а когда-то смуглая кожа бледнела от постоянного сидения дома. В общем, я уже стал ходячим трупом. Для полного счастья нужно только перестать ходить. И я готов это сделать. Чувствую, что готов шагнуть. Даже если в полёте пожалею, расплачусь, буду молить высшие силы о жизни — сейчас всего этого нет. Только необычайная лёгкость и свобода. Подхожу ещё ближе к краю — стоит пошатнутся и полечу. Делаю, кажется, последний глоток воздуха, но внезапно слышу, как вибрирует телефон. Конечно там, скорее всего, просто уведомление от игры, но вдруг кто-то написал. Хочу, чтобы мои последние слова были красивыми. Сердце замирает, когда читаю сначала имя абонента, а затем чуть не падаю на подогнувшихся коленях прямо с крыши от текста. Бросает в дрожь от мысли, что ещё минута и он бы опоздал. Вернись, Эрен Пожалуйста Я, кажется, люблю тебя. Улыбаюсь, как сумасшедший, и буквально отбегаю от края, чтобы не дай бог не упасть. Недавно желающий умирать, сейчас хочу жить, как никто другой. Я знаю, что не смогу его изменить. Знаю, что будет тяжело, что это будет не совсем то, о чём я мечтал, что он может запросто причинить мне эту боль опять. Но плевать. Главное — я его люблю. А теперь, кажется, и он меня. Может, я и загоняю сам себя в капкан, но одно я знаю точно: Если я сегодня и умру, то только задохнувшись в его объятиях.