А всё начиналось с повести

Прекрасный июльский денёк, птички поют, солнышко светит, Пушкин стебётся над твоей повестью. В общем, всё отлично. – А давайте я их поженю? Несчастное перо жалобно скрипнуло и чуть было не сломалось пополам, так сильно его сжали в руке. – Или лучше будет сказать, выдам замуж. Глаз задёргался в который раз. Николай Васильевич Гоголь отчаянно старался держать себя в руках. Ещё пару таких фраз и он за себя не ручается. – Нет, ну они же идеально друг другу подходят. Треск. О, перо всё же сломалось. Или это его многострадальные нервы? Ну, неудивительно, сколько он натерпелся... – Вы меня конечно извините, но это уже переходит все границы! Вы уже битый час пытаетесь заставить меня, меня, который уже не выдерживает этого всего, написать про любовь Остапа и Андрия! Это недопустимо! Любовь между мужчинами, тем более братьями! Это серьёзное произведение, а никакая-нибудь лёгкая юмореска на один вечер! Мне надо сделать так, чтобы читателям понравилось! А мужелюбство приписывают к тому, что непозволительно афишировать в наше время! Так что попрошу придержать ваши комментарии при себе! Вот!       Раскрасневшийся, злой, как тысяча чертей, Николай Васильевич плюхнулся обратно в кожаное кресло, взял стилограф* из тумбы, постарался снова настроиться на написание «Тараса Бульбы». Ох, как же он устал, как же он устал! На самом то деле, всё было относительно нормально, пока эти грязные шуточки, в исполнении Александра Сергеевича, не стали озвучиваться. Первые минут двадцать парень отчаянно краснел, затем постепенно свыкся и стал только раздражаться. Он честно-праведно пытался держать себя в руках, но как говорят, ничто не вечно, вот и терпение, всегда спокойного парня закончилось. – А может всё же... – Нет, - рявкнул, уже порядком подзадолбавшийся Гоголь, - я не буду писать про это и точка. Александр Пушкин на это только надулся, демонстративно отвернулся и обиженно засопел, поджимая губы. Как дитё малое, честное слово. Аккуратно отложив стилограф и откинувшись в кресле, Николай потёр переносицу. Ну вот всегда он так! Ляпнет какую-то чушь, а потом обижается, что его юмора никто не оценил. Ещё бы! Бывало, придёте в куда-нибудь, как говориться, для просвещения, а он начнёт при всех байки травить, да ересь пороть. И смотрят потом все косо, как на полоумных! Ещё и обобщают! Ещё раз тяжело вздохнув, Николай снова было принялся за повесть, как почувствовал сильные руки, разминающие его плечи. А ведь он даже шагов не услышал, настолько ушёл в мысли. Тело непроизвольно напряглось. Чего это он? Они хоть и были перезнакомыми-недодрузьями, но такой близости себе не позволяли. – Что вы делаете? - настороженно поинтересовался Гоголь. – Вы выглядели слишком напряжённо, поэтому я решил вам помочь, - тихий хриплый голос разжался где-то в районе шеи, а руки от плеч прокладывали себе путь к груди, задевая соски. Так, а вот щас (не «сейчас», а именно «щас») не понял. Это что ещё за фокусы? Судорожно хватая ртом воздух, Коля попытался отклониться в сторону стола, дабы избежать прикосновений, но его резко дёрнули обратно, отрезая пути к отступлению. Постепенно, до него начало доходить, что сейчас произойдёт. Это он что щас? Перестанет быть девственником? Не. Не-не-не. Ему такого счастья не надо. Он бы продолжил свои вялые попытки выбраться из стального захвата, как почувствовал горячие руки, поползли ещё ниже. Резко прогнувшись, парень постарался не застонать в голос, но вот сдержать довольного мычания не смог. Укусив за мочку уха, Александр поцелуями спускался всё ниже от шеи до ключиц и к плечам. Неизведанные до этого ощущения колоколом забили где-то внутри. В животе летали не бабочки, нет, там кружило стадо (или стая?..) птеродактилей. Без колебаний подчиняясь каждому желанию тёплых рук хозяина ситуации (сам не понял чё сказал, но по сути так оно и есть), он сладко постанывал, как бы прося большего. Аккуратно повернув голову Никоши в сторону, Пушкин впился в чужие губы, проникая всё глубже, скользя языком по нёбу. Тот блаженно стонал под ним и давал полный доступ к своему телу, от чего Саша естественно не отказывался. Небрежно смахнув со стола всё, что до этого там лежало, он одной рукой пересадил туда Гоголя, тут же срывая с него рубашку. Пуговицы, на которых никто не обратил внимания, жалобно звеня, поскакали сайгаком по веранде. Николай с трудом оторвался от губ Пушкина и, тяжело дыша проговорил: – А что вы... делаете сейчас?        Пушкин на это лишь усмехнулся и ответил: – А сейчас, я продемонстрирую то, что хотел бы увидеть в повести.

***

Кровать жалобно скрипела под весом разгорячённых тел, комната наполнилась сладкими стонами, в перемешку приглушенными хрипами. Красный до кончиков ушей Николай отчаянно сжимал простынь, захлебываясь в собственных стонах и с головой проваливаясь в наслаждение. Больно было только первое время, все таки, не каждый день Александр Сергеевич строит на вас такие планы, да и то с непривычки. На самом деле Пушкин был куда более чутким, чем хотел казаться. Беспрекословно замедлял темпоритм, стоило лишь одной эмоции дискомфорта отразится на юношеском лице, не пытался выставить себя жестоким беспринципным сгустком тестостерона, и периодически интересовался состоянием парня. В общем и целом, не так плохо, как это представлял Гоголь (а он, поверьте, представлял это и не раз). Руки затекали в неудобной позе, а попытка встать на локти сразу пророчила падение на бок. Супер, опозориться в свой первый раз, тюфяком завалившись на кровать - это же именно то о чем всю свою жизнь мечтал Николай Васильевич. Александр Сергеевич же даром времени не терял, налаживал темп, комфортный для обоих, чтобы и ему самому было хорошо, и парню перед ним, и вообще все было в шоколаде (от такой мысли он глухо хохотнул). Но это, на самом-то деле, особых проблем не доставляло. Молодое податливое тело отвечало на любые стимуляции и ласки, остро реагируя на любое прикосновение. Одной рукой поддерживая Николая, а другой надрачивая ему блестящий от смазки член, в такт своим движениям, он чувствовал скорую разрядку, поэтому резко вышел из покрасневшего разгорячённого парня, не забыв на последок шлепнуть его по мягкой заднице, рывком перевернул лицом к себе, тут же опускаясь перед ним на колени, все ближе склоняясь к твёрдой плоти. Слегка коснувшись кончиком язычка, налившейся кровью, головки, он тут же опустился ещё ниже, оставляя мокрую дорожку за собой, до уздечки и обратно. Николай отрывисто застонал под ним, откидывая голову назад, и гортанно зарычал. Сергей Александрович вылизывал головку члена, но полностью в себя не вбирал, мучал парня, надеясь увидеть хоть маленькую инициативу с его стороны. Посасывая каждую выступающую венку, он опять спустился вниз, втягивая в себя сразу оба яйца, одновременно проводя по всей длине руками. Сверху опять послышался протяжный стон. Усмехнувшись своим мыслям, он опять лизнул уздечку, но продолжить дальше не сумел, ведь Гоголю все же удалось подняться на локти, и теперь он, схватившись одной рукой за густую шевелюру Пушкина, насаживал его на всю длину. Член едва доходил до глотки, но из-за неожиданности Александр начал давиться и попытался отодвинуться, но кто бы ему позволил. Не все же ему одному задавать темп. Схватившись уже второй рукой за чужую голову, он пару раз толкнулся особенно сильно, прижимаясь к чужому телу пахом, сжимая бёдрами человека перед собой, а затем обессиленно откинулся назад, изливаясь прямо в рот Пушкину. Хитро улыбнувшись, вытирая рукой горькую жидкость с подбородка смятой простыней, он примостился сзади, прижимаясь к мокрой спине животом, откинул свои тёмные вихры на лоб и счастливо улыбнулся. Измученно вздохнул, и зарывшись носом во влажные волосы, прикрыл глаза. А на самом то деле, всё это получилось совсем не спонтанно. Нет, нет, точно нет. Гениальнейший план, поражающий всех своей гениальной гениальностью, созданный не менее гениальным гением. В общем и целом, взращенный годами этот гениальный план совершенствовался, модифицировал, обрастал новыми подробностями, и, в итоге, остановился на том чтобы просто потрахаться при первой же возможности. Как бог подскажет. Бог, конечно, в этом вопросе не подсобил, но какая уже разница. Всё итак получилось, зачем им какие-то свидетели? Но повторить, так сказать, закрепить пройденный материал, конечно надо. Это и было последней мыслью Пушкина, окончательно провалившегося в сон.

***

– Слушай, а может всё же... – Я же сказал «нет»! - треск. Сколько перьев он уже сломал?..