Ученица колдуна

             Она помнит — там улочки вязью стелятся среди кошачьих спин, безопасно сокрытые от чужих глаз, крысиными тропами отмеченные и забытые.       Падение привычной жизни обычно тоже заканчивается здесь.       У неё в волосах затухают золотые всполохи — искры огня и чужих мечтаний, а ленты тепла танцем окутывают восковую кожу; — она не отводит глаз от бездонных провалов темноты в яростных тенях, утопая в первозданности ночи, щедрой, но злой.       И тёплый вдох слышится в каждом шорохе живой занавеси, бликами струится сквозь бетонную крошку, отражая закопченную поверхность широких мусорных баков, удерживающих жаркое пламя внутри.       Сюда не пробирается солнце, застревая меж извилистых прутьев металла с парусами старых простыней и изломанных силуэтов низких домов, склоннённых к щербатому асфальту под весом людских душ.       Юность её смешная и обжигает своей искренней верой в лучшее будущее, отзываясь дрожью в золоте искр над головой, — и часы тянут тонкие пряди уходящих минут, и сотни чужих легенд оживают в её пальцах — набухшие царапины расчерчены тонкими линиями на руках её, которые она протягивает к теплу, заворожённая.       Крысы под ногами скалят ряды зубов, готовясь с лёгкостью прокусить тонкую материю старых сапог, но их глубже в темноту прогоняет тлеющая головешка из горящего каждый вечер мусорного бака, — их собственный вечный огонь, — удерживаемая крепкой мужской ладонью в дырявых перчатках, — и тогда Эль наконец-то долго моргает, стряхивая налипшую на ресницы задумчивость, оборачиваясь к Дину — тот хмурится, разглядывая тёмное небо:       — Только дождя нам сегодня не хватало.       Эль чувствует на лице первые капли и согласно кивает, разбрызгивая вокруг остатки глупых фантазий, проглатывая пустые желания, — и пропускает к огню остальных, стягивая две половины прохудившейся куртки куском верёвки покрепче, смыкая последнее тепло вокруг себя — вся ночь ещё впереди.       И вдруг замирает, не разглядев среди десятков шерстяных платков цветастую шаль.       — А где Мэри?       Дин долго смотрит сквозь неё, прежде чем выплюнуть с направленной в никуда злобой:       — Она в Лачуге.       Из неё мало кто возвращается — крохотное жилище, под стать своему имени, с тонкими ломтями жестяных стен и деревянных балок, обтянутое со всех сторон найденным тут же брезентом, держащееся только на шиферных гвоздях и крепком мужском словечке.       Лишь гробница для тех, кто выбирает долгую смерть, не желая валяться на улице.       Эль обещает себе заглянуть к Мэри с рассветом, понимая, что уже едва ли успеет — лающий кашель вытряс из немолодого, чахлого тела последние силы, оставив за собой только прогорклую кипу длинных волос, умные пальцы и ярые глаза, — многие дети кутаются сейчас в одежды, связанные ею из рваных лоскутов, а Эль так и не смогла научиться держать спицы в руках, путаясь в вязи и петлях, не успела талант перенять.       Осень отбирает многих.       Весна — остальных.       Их много слишком — тех, кто не увидел лета.       Воспоминания сквозь сон настигают внезапно, с хрустом разламываются на части, выворачиваются наизнанку оголённым проводом, разгневанной змеицей впиваясь в обожжённое тело — и Эль надломленно стонет, выныривая из спасительного беспамятства, хриплым выдохом выплёвывая из искривленного болью рта горечь пыли и пепела, покрывших налётом и её горло, и зубы, и, кажется, всю сущность её.       — Проснулась?       Голос незнакомый, близко слишком, и Эль отшатывается куда-то влево, истошно разбрасывая непослушные конечности, хлёстко ударяет себя рыбьим хвостами спутанных волос по открывшимся ранам на спине, — от колючей проволоки и ржавых гвоздей на деревянных панелях у чужих балконов — да, зимой им приходилось воровать, к чему бывалые местные жители подготавливались знатно, оставляя крысиный яд и мышеловки, готовясь к ним, как к грызунам — безжалостно и жёстко.       Тогда же и ломкий червь солнечного света пытается пробираться сквозь крепко смеженные веки её, теплом оседая на обгоревших ресницах, — и Эль вскидывает руку к лицу, ощупывая тонкую шкурку под бровями и, скользнув по ней ниже, вдруг задевает пальцем широко распахнутый глаз.       А вокруг всё так же темно — ни проблеска.       — Включите же, включите скорее свет!       — Сейчас утро.       Кулак вновь проходится по уже тоскливо зажмуренным глазам, и Эль встречает пальцами солёную влагу, опуская лицо.       — Я Вам не верю.       Она несуразно поджимает ноги, натянув тонкую кожу на рёбрах, и утопает всем телом в прохладной ткани разлитой вокруг простыни, отчаянно отстраняясь все дальше, — и дёргается предсмертно-резко, чувствуя тень чужого силуэта на своем лице.       — Я буду кричать.       — Неужели? Тогда мне придется пожалеть, что взрыв лишил тебя зрения, а не языка.       Голос монотонный, ровный, усталый, и Эль помимо воли к нему прислушивается: что? о чём страшном таком он говорит? — осознание прячется мышонком, прижимаясь к стенам и волоча за собой длинный хвост неверия, пока смысл медленно проходит вглубь длинного коридора.       — Взрыв?       — Ваш костёр обыграл вас.       Она помнит — как шагает вглубь широких навесов, напоследок впечатав в себя алые всполохи       а затем мир взрывается.       Пропуская сквозь себя губительный жар и свет, разрастаясь и ломая тёмное пространство осенней ночи.       Эль слышит страшные крики со всех сторон, отшатываясь прочь от огня, ломает спиной хлипкую балку, кривит губы собственным стоном и отчаянно пытается вдохнуть что-то, кроме пепла и гари, барахтаясь.       И только потом понимает, что больше не видит страшного белого света.       Ничего не видит.       Как в детстве, когда слушала шаги, сидя в старом шкафу напротив всегда зашторенного окна, укутавшись по самую макушку в потёртый горчично-зелёный плед, крепко глаза закрыв.       Как тогда, когда бежала прочь из залитого кровью дома, под ряд автоматной очереди, и спала в узком приеме между мусорным баком и краем старого гаража, куда и кошка побоялась бы лезть, — она знала, что искать её не будут, что пришли только за её отцом, но все равно три дня не дышала почти, а потом воровала еду у рыночных торговцев, всегда осторожно, перебежками — и впервые тогда повстречала Дина...       — А остальные? Они живы?       — В мои обязанности не входит забота обо всех бездомных в округе.       Слова оплеухой отбрасывают прочь её голову, и Эль впивается пальцами в гладкий холод ткани под собой, — про себя отметив, что не помнит, какими были простыни в её доме, — и сжимает зубы до скрежета, изворачиваясь гневно и обиженно, пытаясь найти среди тёмного сгустка чужое лицо.       — Если бы я только могла видеть…       Эль старается чтобы голос её звучал исключительно злобно, без ноток надрывного плача и хриплого кашля, щекочущего горло лебединым пером.       — Удрала бы?       — Ударила бы Вас.       Со стороны мужчины доносится негромкий смешок, издевательский и неприятно холодный, и Эль клянётся, что если бы могла, то увидела бы, что глаза его не смеются, поддернутые стылой коркой топлёного льда.       — Сначала поднимись с кровати, девчонка. Сколько тебе? Пятнадцать?       — Мне семнадцать.       Голос звучит жалко, сломавшись перед сиплым кашлем, сотрясающим всё её естество, так что Эль почти не слышит ответа:       — Слабо верится.       Зато неласковые прикосновения ощущает сразу — незнакомые руки бегло ощупывают её плечи и лоб, и она незамедлительно дёргается в сторону, пока не оказывается впечатанной в стену, ослеплённая, взбудораженная и испуганная, зажимая кашель между языком и нёбом, протиснув собственную ладонь сквозь тяжёлые одежды мужчины и чужую ткань на своём теле.       — Не дёргайся.       Холодные мазки покрывают её истерзанную ранами кожу, податливо поворачивая напряжённое тело, и Эль послушно дышит, глубоко и осторожно, перегоняя острые иглы по горлу, распахнув пустые глаза, в тщётной попытке увидеть хоть что-то сквозь склеенные слезами ресницы.       — У Вас ожоги?       Она спрашивает отчего-то шепотом, связанная темнотой, и это последнее, на что её хватает, прежде чем долгие дорожки слёз всё-таки очертят плавный овал её лица, — и больше всего она надеется, что человек напротив не примет их на свой счёт, пока зрачки её ковшами перебирают чистый мрак, потому что оплакивает она себя.       — С чего ты взяла?       — Руки… У Дина были такие же. Его дом сгорел вместе с его семьёй, пока он пытался разобрать полыхающий завал у входной двери комнаты, в которой они спали. А во время взрыва он стоял ближе меня к костру…       — Значит, он мёртв.       Больше слов она не получает, пока чужак не отступает, отдаляясь на несколько шагов, и в звоне стеклянных баночек не затухает его дыхание.       — Где мы? И кто Вы такой?       — Замолчи и спи дальше. Ты всё ещё слишком слаба, даже для того, кого нашли на помойке.       Тканевый океан бушует вокруг неё, когда крепкие руки смыкаются на плотном потоке тяжёлого одеяла и встряхивают его к далёкому потолку, разглаживая складки, — и Эль кажется, что её окутало ледяным бризом, но только до тех пор, пока вес пухового моря не опускается обратно на неё, мягкий и теплый, нагретым её собственным телом.       — Не указывайте мне, я Вам не вещь.       — Почему нет? Я могу прогнать тебя в любой момент обратно.       Он отдаляется, — наверняка, уже почти у двери, — оставляет её на краю бушующего шторма, раскачивающего её кровать, и Эль чувствует, как слабость пожирает её окостенелое тело, смыкаясь вокруг, захлёстывая — тогда же на минуту возвращается боль, утихая тут же под травянистым запахом, слишком живым для места без почвы, — и Эль кажется, что она действительно идёт ко дну, проваливаясь, хватаясь руками за крошево стенок собственной ловчей ямы из мрака, что под её веками.       — Зачем тогда Вы забрали меня? — она успевает выдохнуть сонно, ответ услышав:       — Жалость.       И дверь закрывается с глухим стуком       оставив её тонуть.