Old little stories

- Привет. Я снова тут. Как поживаешь? - Господи, как я рада тебя видеть! Да вроде ничего… Сам-то как там устроился? - Как всегда, с комфортом и уютом. Так, а почему у тебя глаза краснющие такие? - Да забей, просто не выспалась что-то, готовилась там…к зачёту. - Эй, ты можешь со мной поделиться. Мы же всё-таки друзья. Я помогу. - Спасибо, конечно. Только рассказывать и нечего особо. - Ну, так ты имей в виду. Я всегда на твоей стороне, если что. - Слушай… Что бы я без тебя делала? Ну что ты ржёшь, бестолковый, а? - Совсем бы пропала, сумасшедшая женщина. А помнишь, как летом, тогда, перед днём рождения, тебе втемяшилось в голову забраться в ту заброшенную больницу? - Ну, ты ещё вспомни, что было при царе Горохе, умник… - Ага, и мы наткнулись там на бомжа, и бедняга чуть не умер от инфаркта. - Хаха, смешно. Издеваешься, да? - Скажи, а тебе всё так же охота делать глупости? - Не знаю. Но иногда подмывает найти приключений на свою пятую точку, это правда. - Детства полные штаны. Кстати, что там за случай с дракой? В подъезде, серьёзно? - А я тебе разве не рассказывала? Поцапалась с девчонкой одной, курвой… Короче, она постоянно цепляла Ленку, помнишь, такая вечно ходила во дворе грустная. У неё ещё отец в тюрьме. Ну вот… - И тебе Ленку стало жалко? - А ты сам-то как думаешь, она ведь так и ходит в воду опущенная, какого хрена к ней докапываться! - Вот мымра. - Ага. Хорошо, тебя вспомнила, твои приёмчики антихулиганские. Это… Спасибо тебе, что тогда меня в обиду не давал. - Само собой. Да уж, смотрю, влетело тебе по первое число. - Ерунда. А ты, может, останешься сегодня подольше? Посидим, чаю попьём с сушками, покурим. - Да не. Не могу я надолго. Уже пора. Только ты держи хвост пистолетом, не плачь из-за того дурня. Как его? Пётр Фёдорович? - Ага. Фёдор Пёдорович. Да ладно, мне и самой уже стыдно, не напоминай. - Подумаешь, незачёт. Ещё пересдашь, а гнусности всякие от него не слушай. - Саш, хорош уже. Сама разберусь. - Вот и молодец. А это ещё что? Нафига ты столько таблеток на стол высыпала? Отравиться надумала? - Да не волнуйся, это я просто заснуть пытаюсь. Чай с ромашкой не помогает, сонные пилюли тоже. - Вот, держи. - Это что? Мешочек какой-то странный. - Сама ты странная. Это травяной сбор. Лаванда, первоцвет, и ещё что-то. Мне тут бабка знакомая насобирала, говорит, от бессонницы славно помогает. - Пфф… Серьёзно? Благодарю. Буду нюхать перед сном, тебя добрым словом вспоминать. А вообще-то, знаешь, и вправду в сон потянуло… Ты волшебник, что ли? - Ещё какой, на всю голову. Ну ты ложись тогда, а я пошёл. Сам захлопну, не провожай. - А… ладно. Пока. Приходи почаще… Она проснулась резко, как будто кто её толкнул. Испарина выступила на лбу и щеках, липкая, как сироп и противная, как паутина. Она вытерла лицо растянутым воротом старой футболки. Что-то бухнулось на пол, глухо при этом зашуршав. Она посмотрела, как по потолку и стенам споро ползут лучи света от фар проехавшей по двору машины. Занавески тихонько колебались. «Надо встать закрыть форточку», - дошло до неё. Кровать сонно скрипнула, а пол был просто ледяной. - Так тебе и надо, - пробурчала она и, стараясь ступать на цыпочках очень быстро, захлопнула облупленную фрамугу. Голубоватый болезненный свет упал на фотографию, стоявшую на столе возле окна. Фотография была, как и полагается, затянута чёрным крепом по рамке. Сашка смотрел на неё, язвительно прищурив правый глаз, а левый оставался в тени, и улыбался немного вызывающе. При улыбке один уголок его рта был всегда чуточку выше другого. Она застыла на несколько секунд, опершись о край стола непослушными руками, раскачиваясь. «С тобой разговаривать так хорошо, что лучше бы совсем не просыпаться». - Ай! - мизинец «удачно» встретился с тумбочкой, и она окончательно проснулась. – Ёшкин кот! И она нагнулась, чтобы потереть многострадальную ногу, клянясь утром выкинуть тумбочку в окно. А на полу возле кровати лежал тканевый мешочек, перевязанный лиловой тесёмкой. Она машинально подняла его и потрясла, вслушиваясь в сухое шуршание. Запахло травами, сладко-горько, маняще и слегка нереально. Сашка всё так же улыбался ей с фотографии, но уже теперь не ехидно, а успокаивающе. Он как бы говорил: женщина, уймись, это всё фигня, все эти злые бомжи, и стервозные девчонки, и вредные профессора, которые вечно ставят под сомнение твой интеллект. Это всё такое же преходящее, как… Она вздрогнула, зачем-то посмотрела на свои отощавшие ноги, и вдруг вспомнила, что в кухне в холодильнике повесилась мышь. «Мне будет из чего завтра поджарить яичницу?», - как в тумане подумала она. Но тотчас же эти мысли куда-то испарились, кровать притянула её в свои объятия. Она легла, зажав в кулаке мешочек. От него исходил тонкий, теперь едва различимый, аромат. «Лаванда, первоцвет и что-то ещё», через силу припомнила она, закрывая воспалённые глаза. …А через пять минут она крепко спала. И не слышала, как форточка снова тихонько приоткрылась, как ветер пел свои песни в маленьком палисаднике под окном. Фонарь то светил ровно, то снова гас. Это значило, что утром бабка-соседка снова будет сажать свою сирень в низенькой зеленой ограде, а дворник будет снова нервно звонить в домоуправление, чтобы попросить поменять лампу накаливания в этом несчастном фонаре. Занавески колыхались. За стеной студент-полуночник вздыхал над учебником физики, ему никак не дававшейся. А по комнате плыл, смешиваясь с двухнедельной пылью, чудесный запах целебных трав.