Букет из звёзд и полевых цветов

      Кожа у Люмин бледная-бледная и такая тонкая, больше напоминающая пергамент, лицо — застывшая восковая маска, а янтарные глаза, некогда лучившиеся жизнью и мягким светом, подернуты мутной пеленой. И страшная, практически сквозная рана в груди.       Люмин умирает, истекая кровью, у него на руках, а он ничего не может сделать, чтобы ей помочь. Зажать рану широкой полосой, оторванной от плаща, — жалкая попытка отсрочить неизбежное. Ведь целительная магия Венти неподвластна, и всё, что ему остаётся, — беспомощно смотреть на то, как жизнь медленно, но неотвратимо покидает израненное тело, как Люмин — яркая, живая, такая солнечная — угасает, словно догорающая свеча. А ещё — думать о том, что всё могло быть иначе.       Глупо винить в произошедшем кого-то, кроме себя самого. Он обещал защищать её, хоть отважной, обладающей запредельной силой Люмин его защита и не требовалась. Однако она верила ему, улыбалась нежно, протягивала руки и сияла, объятая всполохами лунного цвета. Он обещал, но обещание своё сдержать не сумел. Опоздал. Не уберёг.       — Не плачь, — тихо, на грани слышимости просит Люмин, едва шевеля потрескавшимися губами. Ей больно, невыносимо больно даже дышать, но она, превозмогая агонию, тянет к Венти окровавленную ладонь, и он хватается за неё, прижимает к своей щеке. Глаза нестерпимо жжёт. — Пусть тело моё исчезнет, но я всегда буду рядом. Вот здесь.       Люмин медленно опускает руку ниже, прижимает к груди, там, где за клеткой рёбер бьётся чужое сердце. Живое и, кто бы что ни говорил, настоящее. Такое же, как у любого из людей. Венти растерянно моргает, не в силах подобрать слов, разомкнуть заледеневшие губы и сказать, сказать хоть что-нибудь. Но Люмин не нужны слова, она видит его насквозь, читает, точно открытую книгу.       — И однажды, в одной из следующих жизней, мы обязательно встретимся вновь.       На губах Люмин расцветает нежная, вымученная улыбка, а в следующий миг рука, замершая на груди Венти, безвольно опадает вниз. Огонёк, доселе теплившийся в янтарных глазах, истлевает окончательно. Венти понимает, что это значит.       Люмин мертва.       Поверить в это не получается. Принять — тем более.       Вместо того, чтобы смириться, Венти продолжает смотреть прямо перед собой пустыми глазами и отчаянно надеется на то, что Люмин проснётся. Она не могла умереть, не могла оставить его. Ведь звёзды не умирают.       Но она не просыпается.       Тело Люмин трескается, словно лёд, и разлетается по воздуху сверкающей звёздной пылью. Венти пытается поймать её, но предсказуемо хватает пальцами лишь воздух. Вместо золотых искр в ладони ему опускаются два белых цветка — всё, что осталось от его любви и избранницы. Венти сжимает заколки дрожащими пальцами, осторожно, чтобы не сломать ненароком хрупкие лепестки, и подносит к губам. Цветы тёплые, они хранят слабый запах Люмин, но Венти знает, что вскоре исчезнет и он, истает, как первый снег под лучами солнца. И потому Венти полной грудью вдыхает до боли знакомый аромат — ветряные астры, листья мяты, свежий океанский бриз. Чтобы не забыть ни за что и никогда.       Венти теряет счёт времени. Кажется, только спустя вечность он находит в себе силы подняться на ноги и медленно пойти куда глаза глядят. Едва различимая тропинка приводит его к небольшому озеру, притаившемуся в тени деревьев. Венти оглядывается — место вполне подходящее. Он опускается на колени у самой кромки воды, склоняется над озерной гладью и долго вглядывается в своё отражение. Прощается. С самим собой, безымянным мальчишкой, некогда подарившим Мондштадту свободу, и тысячами прожитых лет в придачу.       Венти берёт внешность Люмин, её имя, её личность, расстаётся с обликом задорного юного барда без сомнений и сожалений. По привычке заплетает теперь уже золотистые волосы в две косички, закрепляет заколки-цветы — в память о ней. Должно быть, никто не заметит разницы. Только вот глаза у Люмин больше не янтарные, а сине-зелёные, словно бескрайние луга, встречающиеся на горизонте с небесной высью.       Он будет помнить её. Он, скорее, забудет себя настоящего, чем позволит времени вытравить из памяти столь горячо любимый образ. И когда смерть явится за ним, когда протянет костлявую руку и позовёт туда, откуда не возвращаются, он будет молить лишь об одном.       Только бы встретиться с ней вновь.