Букет из звёзд и полевых цветов

      Слова Дайнслейфа эхом отдаются в голове, стучат и стучат о черепную коробку, не позволяя думать, не давая возможности сосредоточиться. Люмин отказывается верить, что Венти, милосердный, чуткий и всепрощающий Венти мог хладнокровно убивать ни в чём не повинных людей. Быть может, она слишком поспешна и категорична в своих суждениях? Слабая надежда на то, что Венти не причастен к произошедшему, тусклым огоньком теплится в сердце Люмин.       Она должна знать правду, и Венти расскажет ей всё, хочет он того или нет. На этот раз она не позволит ему смолчать.       Люмин находит его там же, где находила всегда — под деревом Венессы. Волнение толкает её в спину, отдаётся мелкой дрожью на кончиках пальцев, и Люмин решает не размениваться на фальшивую любезность.       — Разрушение Каэнри’ах пятьсот лет назад… это ведь сделали вы, Архонты?       Какая-то частичка её души по-прежнему надеется на то, что Венти удивлённо распахнёт глаза, посмотрит на неё, как на сумасшедшую и спросит, не перегрелась ли она случаем на солнце. Или же переведёт всё в шутку, как делал бесчисленное множество раз до этого. Но Венти не пытается уходить от разговора или лукавить. Он просто молчит. Воцарившаяся между ними тишина столь гнетущая, такая тяжёлая, что сердце Люмин судорожно замирает в груди.       Она знает правду, но упрямо не желает её принимать.       — У меня не было выбора. Ни у кого из нас не было.       Голос Венти кажется чужим, незнакомым, будто не принадлежащим ему вовсе. Жёсткий, равнодушный, напрочь лишённый мягкости и игривых ноток. Как он может быть таким спокойным, таким безучастным? Как может говорить об этом, как о чём-то обыденном и несущественном?       Люмин отступает на шаг, прижимает ладони к груди.       И слова о том, что выбор есть всегда, осколками стекла застревают в горле.       — Вы же их просто… уничтожили. Стёрли с лица земли целое государство.       — Да, — легко соглашается Венти. — Мы уничтожили Каэнри’ах, вырезали подчистую, чтобы и пепла не осталось. Вырвали с корнем, словно сорняк. Называй, как хочешь, сути это не изменит.       — Но зачем? — спрашивает Люмин. Она изо всех сил старается, чтобы голос звучал ровно, но тот всё равно предательски срывается, обнажая испытываемое ею отчаяние. Люмин видела, как умирали, сгорая в адском пламени, тысячи миров, видела пепелища на месте некогда процветающих государств, видела смерть, разруху и реки крови, видела такое, от чего обычный человек давно сошёл бы с ума. Но она осталась в здравом уме и трезвой памяти, не позволила чужому горю оставить в её душе неизгладимый след.       Отчего же трагедия, произошедшая в Каэнри’ах, отзывается в ней такой острой, мучительной болью? Ответ прост, он лежит на поверхности. Всё из-за того, что причиной этой трагедии стал тот, кому Люмин искренне, безоговорочно доверяла.       Венти смотрит пристально, не мигая, и лютый холод в сине-зелёных глазах, обычно лучащихся весельем, заставляет Люмин зябко поёжиться. Так вот, значит, каким он может быть? Так вот, значит, каким он был пятьсот лет назад, когда приложил руку к истреблению целой нации?       Так вот, значит, каков настоящий Венти?       — Я лишь помог этим людям обрести свободу, — продолжает он всё с тем же пугающим безразличием в интонациях. — Смерть была для них спасением, единственным выходом из сложившейся ситуации. Они бы погибли рано или поздно — день, неделю или даже несколько лет спустя. Разницы нет. Селестия не прощает ошибок и не даёт виновным второго шанса. Никогда. Да и разве погибнуть от рук божества — не истинное счастье? Они должны благодарить меня за эту милость.       Люмин отступает ещё на шаг. Слова Венти бьют глубоко и больно, вонзаются остро заточенными клинками прямо в сердце. Что он такое говорит? Люмин хочется повернуть время вспять и оказаться в прошлом, чтобы не позволить их первой встрече состояться. Чтобы навсегда вычеркнуть из своей жизни юного барда с глазами тысячелетнего божества и парой белоснежных крыльев за спиной.       Не видеть, не слышать, не знать.       Боги, как же она была слепа.       — Можешь относиться к этому, как пожелаешь, — пожимает плечами Венти. — Можешь осуждать, ненавидеть и злиться, твоё право. Но не забывай об одном: я не человек, для меня границы между добром и злом попросту не существует. Смотри внимательно, я покажу тебе.       Венти оказывается рядом раньше, чем Люмин успевает это осознать. Прохладные ладони касаются щёк, обхватывают лицо, заставляя запрокинуть голову и установить зрительный контакт. Люмин чудится, будто в бирюзе его удивительных глаз она может утонуть, как в океане.       А потом мир вокруг окрашивается алым.       Каэнри’ах полыхает, словно свеча, сгорая в безжалостном огне божественного правосудия. Кричат в агонии люди, рушатся здания, погребая жителей некогда процветающего государства под обломками, в воздухе стоит оглушительный треск и гул ревущего пламени. И в центре всего этого хаоса — Архонты в белоснежных одеждах. Ангелы смерти, спустившиеся с небес.       Это их сила обратила в ничто целую нацию и устроила настоящий ад земле, это их воля сровняла Каэнри’ах с землёй.       Глядя на то, как созданный Венти ураган в мгновение ока перемалывает в пыль целый район, а молнии Электро Архонта раскалывают небо напополам, Люмин с кристальной ясностью осознаёт: богам безразлична судьба смертных. А тех, кто не является их подопечными, тем более. Такова истина — жестокая, неприглядная, стеклянным крошевом оседающая в лёгких.       В какой-то момент Венти выпускает её лицо из ладоней, и видение тает, словно туман поутру. Люмин медленно моргает, чтобы зрение пришло в норму, но жуткие картины прошлого въедаются в подсознание намертво, застывают несмываемым узором.       Люмин понимает, что больше не может находиться рядом. И никогда не сможет. Всякий раз память будет услужливо воскрешать умирающий, объятый пожаром город и белые крылья в разводах пепла. Уже ничто не будет, как прежде. Поэтому Люмин уходит, не оборачиваясь. Уходит и навсегда оставляет за спиной того, кто открыл для неё новый мир и в одночасье этот же мир разрушил. Однажды она покинет Тейват и позволит воспоминаниям о Венти покрыться пылью времени. Так будет лучше для них обоих. Так ведь будет лучше?