Букет из звёзд и полевых цветов

      Люмин едва ли не с рождения знает, что отличается от других. Дело не в происхождении или пресловутой избранности. Просто она рождается вот такая — напрочь лишённая чувств. Дефект, беспричинная ошибка — это всё о ней. Ведь Итэр, её брат-близнец эмоционален ровно настолько, насколько она безучастна ко всему, что происходит вокруг. И никто не знает, в чём кроется причина такой особенности.       Когда магия Света, наконец, подчиняется Люмин после нескольких лет долгих и упорных тренировок, она не ощущает ни ликования, ни хотя бы удовлетворенности проделанной работой. Там лишь пустота — безбрежная, гулкая, такая всеобъемлющая. Зато Итэр радуется за двоих. Он подхватывает её на руки, словно пушинку, и кружит, приговаривая, какая она молодец и как сильно он ею гордится. Люмин кладет руки ему на плечи, и губы её привычно складываются в отрепетированную улыбку. Она давно выучила, как правильно изображать эмоции, как реагировать на чужие действия или слова. Пришлось. Довольно проблематично существовать в социуме, если ты бесчувственная ледышка.       Она не чувствует ничего. Не тоскует по разрушенному до основания миру, некогда бывшему ей домом. Не вспоминает безоблачное детство, ведь там, в покрытом пылью ушедших лет прошлом нет ничего, за что стоило бы цепляться. Особенно ей.       Люмин никогда не плачет, не волнуется, не мучается угрызениями совести. Не ведает, что такое парализующий тело страх и отчаяние, холодом струящееся по венам. Не проявляет милосердия к врагам, которых отправляет в небытие одним взмахом верного меча. Не мечтает, не строит планы на будущее. Просто существует — крохотная песчинка в огромной вселенной, одинокий кораблик, бесцельно плывущий по течению жизни.       Даже любви к Итэру, единственному, кто у неё остался, она не испытывает. Только неясную привязанность, основанную на кровных узах. Но Итэр, несмотря на это, любит её всей своей душой. Он улыбается широко и солнечно, ерошит её светлые волосы и говорит, что всегда будет рядом.       Обещание своё Итэр не сдерживает. Он исчезает, и Люмин, очнувшись от долгого сна в незнакомом мире, отправляется вслед за ним. Не потому, что тревожится, не потому, что одиночество гложет её изнутри. Просто так надо. Бесконечный космос полон опасностей, и путешествовать сквозь него в одиночку — затея крайне глупая.       Мондштадт, приютившийся в центре огромного озера, встречает Люмин ослепительно-ярким солнцем, буйством красок и непривычно тёплым климатом. Светлые, будто сошедшие со страниц детской книжки о волшебном королевстве дома плотно жмутся друг к другу, по вымощенным брусчаткой улицам прогуливаются горожане, а до слуха со всех сторон доносятся оживлённые разговоры и музыка. Люмин молча отходит в сторону, когда мимо, звонко смеясь, проносится стайка детишек с плетёными корзинками в руках, доверху набитыми закатниками. Она смотрит им вслед, пока весёлый смех не стихает вдали, и отворачивается. Эмоции, искрящиеся в чужих глазах, ей чужды и непонятны.       Прохожих здесь столько, что впору потеряться, и Люмин приходится лавировать между ними, чтобы ни в кого не врезаться. Ей бы только выйти на менее многолюдную улицу и спокойно добраться до штаба рыцарей Фавония. Внезапно кто-то задевает её плечом — вскользь, ненарочно.       — Прошу прощения, мисс, — раздаётся следом мелодичный юношеский голос.       Люмин поворачивает голову, размыкает губы, чтобы бросить равнодушное «всё в порядке» и спокойно продолжить путь… Но замирает на месте, словно громом поражённая, когда встречается с незадачливым прохожим взглядом.       У него удивительные, воистину колдовские глаза. Зелень листьев, утопающая в бескрайнем океане, пронзает мысли странная ассоциация.       И тут Люмин понимает — что-то не так. Не с ним. С ней.       Сердце вдруг срывается в галоп, начинает стучать беспокойно, едва ли не заполошно. Бьётся за клеткой рёбер пойманной в клетку синицей, никак успокоиться не может. В смятении сминает Люмин ткань платья на груди, осторожно прислушивается к ощущениям. Новым, непривычным.       Она никогда не испытывала подобного. Разве что на поле боя, посреди огня, смерти и предсмертных воплей, звенящих в ушах. То была закономерная реакция организма, когда в крови играл адреналин, а на кончиках пальцев искрилась магия. Что же происходит сейчас? Почему она вообще… чувствует?       Люмин переводит растерянный взгляд на юношу, ресницами хлопает. Молчит. Потому что не знает, что именно ему сказать и нужно ли говорить вообще. Самое разумное решение — просто пройти мимо, оставить его за спиной и больше никогда не вспоминать. В конце концов, ей нужно поскорее отыскать Итэра. Но сдвинуться с места не получается. Ноги будто вмерзают в землю, отказываются подчиняться. Смятение в чужих глазах, столь искреннее и неподдельное — зеркальное отражение её собственных эмоций.       Эмоций?       Осознание простой истины выбивает почву из-под ног. Они по-прежнему стоят посреди шумной улицы, но прохожие чудесным образом обходят их с обеих сторон, не толкаются и не требуют отойти с дороги. Будто не замечают вовсе. Люмин моргает раз, другой, и понимает, что глаза отчего-то нестерпимо жжёт, а горло перехватывает спазм, да такой, что дышать становится практически невозможно. А сердце колотится всё так же гулко. Глупый орган.       Юноша первым сбрасывает с себя неизвестно чем вызванное наваждение, шагает навстречу Люмин — и их окутывает бирюзовое сияние. Буквально на мгновение, потому что в следующую секунду они оказываются за стенами города, у большого дерева, чья крона, кажется, заслоняет собой весь небосвод. Рядом ни души — шумная толпа осталась далеко.       Люмин судорожно втягивает носом воздух, и это нехитрое действие срабатывает, как катализатор. Рассыпаются в труху стальные цепи, ломаются на части замки, за которыми все эти столетия томились чувства Люмин, словно птицы в золочёных клетках. Это ощущение невозможно описать словами. Оно похоже на гигантскую волну, которая накрывает с головой, лишая возможности всплыть на поверхность и вдохнуть желанный кислород. Единственный выход — оставить борьбу, позволить воде утянуть на самое дно. И Люмин сдаётся. Впервые в жизни.       Психические процессы организма, доселе запечатанные где-то глубоко внутри, пробуждаются, как по щелчку пальцев. Люмин теряется в разом нахлынувших эмоциях, словно маленькая девочка, забредшая в тёмный лес, и совершенно не представляет, что ей делать. Итэр оставил её, родители мертвы. Теперь у неё даже нет дома, в который можно вернуться. Да и возвращаться больше не к кому.       Когда мир перед глазами заволакивает мутной пеленой, а из горла рвётся судорожный всхлип, Люмин запоздало осознаёт, что плачет. Она тянет руки к лицу, касается влаги на щеках — и вскидывает беспомощный взгляд на юношу, по-прежнему не проронившему ни слова. Сине-зелёные глаза не блестят от слёз — там в причудливом узоре сплетаются неверие, искренняя радость и нежность настолько трепетная, что сердце Люмин пропускает очередной удар.       Он смотрит на неё так, будто спустя тысячелетия скитаний, наконец, нашёл то, что так самозабвенно искал.       Тогда она не выдерживает, срывается. Плачет сначала тихо, беззвучно, а затем горько, навзрыд. Закрывает глаза ладонями, всхлипывает, не в силах остановиться. Тут на её плечи ложатся тёплые руки, притягивают ближе, заставляя уткнуться носом в воротник белой рубашки. Люмин не думает в этот момент о том, что они, вообще-то, друг другу никто. Сей факт не имеет значения. И потому сама прижимается ближе, теснее, чувствуя гулкое биение чужого сердца рядом с её собственным. Весь остальной мир смазывается, перестает быть значимым. Кажется, боль, что стискивала грудь Люмин стальным обручем, уходит из тела вместе со слезами. И становится пусть немного, но легче.       Вскоре Люмин успокаивается, начинает дышать глубже, размеренней и уже не стискивает ткань чужого плаща столь отчаянно. Она медленно отстраняется, шмыгает носом, отстранённо думая о том, что рубашка юноши наверняка безнадёжно промокла — и ловит на себе всё тот же взгляд.       — Наконец-то я нашёл тебя, — ласково улыбается он. — Хотя нет, здесь я не прав. Ведь это ты нашла меня.       Люмин думается, что этот незнакомец с удивительными глазами наверняка знает о том, почему она вдруг научилась чувствовать. Иначе не перенёс бы её сюда из шумного города, не говорил бы таких слов и уж точно не стал бы обнимать. Она обязательно расспросит его обо всём. Немного позже.       — Моё имя Венти, — говорит он, заключая её ладони в свои. — Могу я узнать твоё?       — Люмин, — отвечает она, улыбаясь сквозь слёзы.