Вдребезги

Федор вздрагивает и вглядывается во тьму, из маленького оконца под потолком слышится дождь и раскаты грома. Ночная буря, накрывшая слободу черным вороньим крылом, похоже, решила разыграться не на шутку. Здесь, в темнице, ему сегодня делали больно. Больно до одури. Прикованный кандалами к стене, он сидит на полу и ждет, сам не зная чего. Наверно, конца скорого. Что ж, не удивительно, что этой страшной сказке такая концовка уготовлена. Да только не ожидал он, что Иван сам даст распоряжение отправить его на смерть. Еще вчера красивое лицо, сегодня обезображено кровоподтеками и ссадинами. Малюта постарался, отыгрался на царском любимце на славу, вымещая сполна злобу свою за все былое. Вдруг вдалеке слышится скрип двери тяжелой, и раздаются чьи-то шаги. Неужели снова его мучитель, неужели снова терзать будет? Вдох-выдох. Сердце стучит глухо. Страх жуткий, до ночи этой неведомый Феде, растекался по телу черным ядом. И вот в темницу кто-то входит, Федор щурится, моргает, привыкая к свету от свеч, что вошедший с собой принес. В окне сверкнула молния, а после оглушительно грянул гром. Перед Федей стоял царь. — Что же ты наделал, Ваня, а? — тихо спрашивает Басманов, нарушая повисшую тишину, а затем сплевывает кровью на холодный камень под ногами. — Гляди, как Малюта, по твоей же воле, украсил меня, получше всяких перстней да серег. Нравлюсь я теперь тебе, вот такой?

~~~

С той судной ночи прошло уже достаточно времени. Помиловал тогда Иван Федора. Басманов знал, что царю трудно было признать свою неправоту, трудно было прощения за содеянное попросить. Грозный просто хотел, чтоб его оплошность забыли, словно и не было ничего. А Федя.. Федя ничего не хотел. Он потух, словно свечка на ветру, после того, что случилось. Не ожидал он, что человек, которого он всем сердцем любил, так просто мог поверить доносу, да выкинуть его в темницу как пса негодного, смертью при этом угрожая. Все доверие Федино Иван разбил вдребезги, оставляя после чувств былых в душе его лишь пепелище. Но, коли не убили, даровав милость царскую, надо было как-то продолжать жить жизнь эту. Да только Федя ощущал себя так, будто ему в руку протянутую плюнули. Что ж, получил он сполна за любовь свою да преданность.

~~~

Когда после всего случившегося, столкнулся Басманов с Онуфриевной в коридоре темном, она остановилась и молвила, шевеля беззубым ртом: — Что, срамник, жив остался? Уж сколько я говорила Ивану, чтоб крови людской не проливал почем зря, а твоей бы не жалко было. Да не найти ему, видать, другого такого блудника, на все готового. Не будут мужики православные задом угождать, только ты отличился в деле этом, окаянный. Но это тебя и спасло. Басманов поджал губы и пошел прочь своей дорогой, раньше он внимания не обращал на то, что там бабка бубнит, но сейчас слова ее острыми когтями по сердцу прошлись. — Развратил царя нашего, склонил с греху страшному. Только ты в этом виноват, только ты, содомит поганый! — прокричала она ему вслед, посохом махая при этом. Приходилось слышать Феде и другие речи, что меж опричниками происходили. — Басманова видал вчера, не убил его государь, простил видимо, да так при себе и оставил, — раздался голос Матвея Хомяка. — Я уж думал, если не на плаху, то в монастырь сошлет или в деревню какую дальнюю. — Ну так, в жопу-то драть кого-то ведь надо, коли хочется нашему царю этого. А у нас ни один опричник к такому склонностей не имеет, только Федька охотлив на члене вертеться, — ответил ему второй голос, кому он принадлежал, Басманов определить не смог. — Что, думаешь, его только из темницы вытащили, а он сразу зад подставлять принялся? — усмехнулся Матвей. — А ты в этом сомневаешься? Для того он царю и надобен. Раньше плевал Федя с высокой колокольни на то, что про него говорили при дворе, а сейчас тошно было от разговоров да взглядов этих поганых. Он помнил, что еще до того момента, как они с царем сошлись, кто-то из товарищей отца, глянул на подрастающего Федю и сказал, что такие как он созданы для чужого удовольствия. Эта фраза тогда очень задела Басманова. А в итоге стала пророческой. Все Федину греховную связь с царем во главу угла ставили, считая, что при государе он в первую очередь содомией служит. И будто упускали из вида тот факт, что Федя еще и кравчий прозорливый и воин лихой, и жизнь свою готов за Ивана отдать, если понадобится. Точнее, был готов. Пока царь поступком своим всякое доверие из Феди не выбил.

~~~

Грозный беспокоился за состояние Федино, видел, что неладен он. Но, Басманову, будто только хуже становилось, теперь еще и кошмары жуткие по ночам мучать его стали, не давая спать. Снились ему темницы, Малютины пытки, и царь, дающий указ умертвить своего фаворита. Всякий раз от этого просыпался Федя в холодном поту, и до утра глаз сомкнуть не мог. Иван же принялся приглашать лекарей на него поглядеть, надеясь, что дадут те совет какой-нибудь дельный, да вернут Басманова к жизни привычной. И вот в палаты царские зашел очередной английский лекарь, коих так любил государь при дворе держать. Федя же симпатии к ним не питал, в первую очередь всегда сам следил за здоровьем царя, потому что в верности этих басурманов не был уверен, в отличие от своей. Осмотрев Басманова — бледная кожа, синие тени под глазами, тусклый взор — англичанин подошел к царю и молвил на плохом русском: — Ему сейчас покой нужен. Пусть высыпается, питается хорошо, да травы, разум успокаивающие, пьет на ночь, и скоро будет как раньше. Дело тут не в телесном здравии, а в душевном. Федя смотрел куда-то в пол, слушая это, и отчетливо осознавал, что «как раньше» уже не будет. Поломали царскую игрушку, обратно не склеишь. — Федюш, — позвал Иван. Нехотя подняв голову, Басманов уставился на царя. Раньше ему нравились ласковые коверканья своего имени, слетавшие с уст Ивана, а теперь мерзко от них было. Как собаку к себе подзывает, ей богу, или ребенка малолетнего окликает. — Слышал, что лекарь сказал? Наладишься ты. Басманов послушно кивнул, Грозному перечить — себе дороже. Угодить ему царь пытался всячески. И серьгами, и перстнями, и бусами одаривал, вину свою желая загладить. Федя, еще будучи ребенком, любил разглядывать украшения матери своей, влекли его камни яркие да блестящие. Потом он вырос, а тяга эта не прошла. Царь даже его «сорокой» кликал в шутку, ведь птицы эти тоже любили все то, что блестит. Вот только сейчас опостылели каменья да жемчуга Феде. Не манили они больше его взор. И очередной царский подарок, не вызвавший искреннего восторга, отправлялся в шкатулку или в сундук под замок. Потому что больше не украшал себя Федя, не надевал одежд богатых да ярких, не цеплял в уши серьги, а на пальцы кольца. Лишь один перстенек маленький, что матери его принадлежал, носил он на указательном пальце, как память о женщине, что его родила. Ходил он теперь в основном в черном опричном одеянии, кудри свои убирал с лица, перехватывая веревкой сзади. Была бы воля, остриг бы их, да Ивану это не по нраву будет, уж больно любил царь волосы его. Басманов теперь словно пытался стать неприметнее, меньше, невзрачней. Яркий юноша с горящими страстью синими глазами, пропал бесследно, оставив после себя лишь блеклую тень. — Феденька, — окликает его царь, когда он вновь оказывается на пороге царских покоев. И вновь тошно Федору от обращения этого, будто внимание несмышленыша малолетнего Иван привлечь сейчас пытается. Хорошо хоть «Федорой» не кличет, знает, что этого он совсем терпеть не может. — Да, государь, — отзывается Басманов. — Мне тут купец привез перстней заморских, хочешь поглядеть? Можешь выбрать себя чего, если приглянется, — похоже, Иван не унимался в своем стремлении пробудить в Феде былую страсть к украшениям. Федя подходит и глядит на шкатулку, наполненную серебром да золотом. Принимает послушно очередную подачку и, усаживаясь на пол на медвежью шкуру, начинает разглядывать, попутно изображая хоть какую-то заинтересованность в глазах. Но ему не интересно. Совсем. — Вот этот, с твоего дозволения, можно возьму? — спрашивает Федор, показывая Ивану сапфировый перстень. — Конечно. А почему только один? — Другие не по нраву, — отзывается Басманов. — Воля твоя. Разговаривает государь с ним теперь всегда ласково, уступчиво. Верил Иван, что пройдет время и простит его Федя, наладится все между ними, да будет как раньше. Ну а пока царь от Басманова ничего не требовал, ни ласки, ни поцелуев. Ночью Федя спал у себя, не желая делить ложе с человеком, который хотел убить его. И на любой намек остаться, отрицательно мотал головой и пятился назад, ощущая страх всем нутром. Словно тело само отвергало любую возможность сближения с Грозным. Ивану, хоть и не по себе от этого было, но он не противился, нет, так нет — пускай к себе идет, принуждать он не будет, подождет. Хотя с Федькой под боком всегда засыпать приятней было, да и не только засыпать. Ночи жаркие, что они всегда делили на двоих, царю даже во снах видеться стали, но на утро вторая часть постели была все так же пуста да холодна. А раньше бы теплый спящий Федя лежал бы рядом, соблазнительно приоткрыв при этом припухшие после страстной ночи сладкие уста. И можно было бы разбудить тихонечко, чтоб вновь окунуться в любовь его. Но нынешний Федя, ощущал, что любовь эта сдохла и гниет где-то внутри, а место ее заняли обида да тоска черная.