Огонь
23 января 2021 г., 19:01
Беснующаяся буря за окном сбитым ритмом билась о ставни на окнах, закрученный в вихрях ветра песок просачивался через щёлочки меж досок и с треском осыпался на каменный пол, тихим шорохом разносясь по комнате. Ночное небо едва ли виднелось меж щелей, но и без того было понятно, что этой ночью оно чернее обычного — мрак был словно живым, густым и непроглядным, будто в него можно было сунуть руку и взять себе кусочек, что растечётся тенью по пальцам, ручейком втечёт обратно в море тьмы, оставляя после себя лишь лёгкую щекотку.
Ночная тишина в комнате перебивалась гулким присвистывающим храпом спящего на матрасе из сена рыцаря, тот изредка ворочался, что-то мычал во сне, нарушая мысли остальных мужчин в помещении. У стены, где стояла стойка для оружия, рассчитанная на четыре меча, чуть сгорбившись, стоял рослый темноволосый мужчина, расшнуровывая свой потрёпанный временем гамбезон некогда молочного оттенка. В ногах мужчины лежали снятые им доспехи, разложенные в лишь самому ему понятном порядке. Тихое мычание мужчины напоминало пение — что-то из далёкого прошлого, скорее всего детства, он точно не мог сказать, наверняка, просто внутри всё сжималось от бархатистого звука, а по коже бежали мелкие мурашки.
— Буря у этот раз моцная, — приглушённый шёпот темноволосого мужчины раздаётся вдруг неожиданно близко к уху, заставляя дёрнуться от неожиданности и поспешить проверить, хорошо ли тонкая полупрозрачная вуаль скрывала лицо, — Принесёт же з ветрам чего-нибудь, пакость якою, — задумчиво добавляет мужчина, оглядывая молодого парня перед собой — ни единого кусочка оголённой кожи не было у того видать, всё скрывала одежда и вуаль перед лицом, — Не боись, Ника, не видел я твоего уродства, — хмыкает мужчина поглаживая большим и указательным пальцами свои густые тёмные усы, становясь напротив собеседника.
— Главное, чтобы не очередных Белых, — чуть заторможено кивнув на последние слова старшего мужчины отвечает Ника, оглядывая его немного нечёткий образ сквозь полупрозрачную ткань, — Надоели эти блаженные, — он брезгливо морщится, теребит рукав гамбезона, такого же как и у старшего сослуживца — молочного и давно требующего замены.
— Ника, ты это тольки при Серафиме не кажы, он жиж из ихних, обидится, — тон темноволосого по-отцовски отчитывающий, но совершенно беззлобный.
И тем не менее, младший чувствовал себя некомфортно, когда с ним, как с ребёнком говорили. Всё-таки из них двоих у него даже поболее опыта будет — в отличии от мужчины, он вступил в Красный Орден уже в двенадцать лет, когда в семье начались сильные трудности и кормить лишнее рыло стало делом невозможным. Отец, конечно, отговаривал его, мол Ника слишком молод, примечателен и не должен светиться — по этой же причине его никогда на рынок с собой не брали. Да только тогда ещё мальчишке было плевать. Уверенность в том, что без него будет проще, подтолкнула на сравнительно отчаянный шаг — сбежать в орден, не добившись разрешения отца.
— Брось, Стеф, он же сам этих слизней терпеть не может, вот и сбежал от них к нам, — отмахивается парень от слов мужчины и прикрывает глаза — хотелось как можно скорее снять вуаль с лица и хоть немного подышать полной грудью, перед тем как надеть более короткую, скрывающую лишь половину лица — тогда придется ещё и кожу вокруг глаз, на висках и переносице черным цветом окрасить — лишь бы не было видно ни кусочка голой кожи.
— Ну что ты Ника, якия ж они слизни? Божеские твари, без сомнений, — шутит брюнет и качает головой на не убеждённое фырканье младшего.
Божеские твари. Ах, если бы это только было правдой. По мнению большинства, с кем знался Ника — Белые самые отвратительные из орденцов, хотя, он бы даже сказал, самые отвратительные из людского рода, нормальных, судя по всему, туда не берут.
Они не знали верности, преданности, им не были знакомы слова честность, храбрость и самоотверженность. Они не чурались чёрных путей, грязных предательств и жестоких лживых интриг, будто жизнь свою клятвенно отдавали не во правление Единому Богу, а Чёрту — рогатому демону из самой преисподней, в царстве которого, наверняка, для каждого члена Верховного Ордена приготовлены самые ужасные из возможных пыток на всю оставшуюся их загробную вечность.
Все они как один — свора ублюдков, прикрывающихся благой целью, вне зависимости от цвета знамён и табардов.
Несмотря на почти сияющие доспехи, гордые знамёна, они не каплей не лучше тех, против кого и ради чьих святынь борются — иноверцев. Возможно даже хуже — жестокое зверьё в латах с мечами на поясе, с заученными хвалебными песнями, да кричалками к «их» Богу, всемогущим гроссмейстерам и Верховному Жрецу. Даже королей так не славят, да и Бог скорее должен быть в конце бесчестной шеренги «святых».
На Святой Войне нет ни одного праведника, лишь свора хорошо обученных убийц, живодеров, далёких от настоящего рыцарства. Большинство из орденцов не брезгуют насилием над женщинами и детьми, отнимают у бедняков последнее и упиваются собственным самолюбием. Ника ненавидел это, но ничего не мог с этим поделать. Да и смысл что-то предпринимать? Затопчут ещё до того, как слово против скажешь, а его так тем более.
И так приходилось непросто — будучи мужчиной, рыцарем Красного Ордена, ему приходилось изворачиваться, скрывая своё лицо, себя настоящего. Байка про уродства на лице, оставленные лягнувшим его в детстве конём, зашла на ура, особенно после его слов, мол, «Негоже таким уродством светить под божьим небом».
Пускай его называли глупым мальчишкой или стеснительной бабой, Нике было наплевать — не раскрыт, значит прав. Да и на его счастье, он не был единственным приверженником вуали — многие ненавистные им Белые скрывали за шелковистыми тканями свои лица, даже вот Серафим, молодой оруженосец Стефана, носил белую вуаль на лице, укрывающую его аккуратное личико и от нежелательных глаз и от солнечных лучей.
Поморщив нос, он снова смотрит через щёлочку на улицу — кажется, ветер не собирался утихать и лишь набирал обороты, перерастая в настоящую песчаную бурю — не редкость для этих краев с тысячами гектар выжженной земли, что лишь мечтает о дожде. В крепости не было ни одного уголка, куда бы не задувало острые песчинки, от них не было спасу ни в спальнях, ни термах, ни даже в покоях самого командора Лотрека, что распоряжался рыцарями в своих стенах в отсутствие гроссмейстеров.
Тихое шарканье со стороны лестницы привлекает внимание мужчин и те вглядываются в тень дверного проёма, видневшуюся через полупрозрачную ткань изношенных пыльных простыней, отделяющих спальные места от остальной комнаты, защищая хоть немного от надоедливого песка. По шагам было трудно распознать того, кто к ним идёт, но сомнений, что идут именно к ним не было — они расположились на самом верхнем этаже самой старой из башен — узкой, неудобной и обдуваемой всеми ветрами мира.
Внутри у Ники зреет тревожность, произрастая толстыми стеблями к самому сердцу, она расцветает нехорошим предчувствием под лёгкими и между ними, чуть сковывает горло. Неужто и вправду с ветром надуло чего?
На дощатый пол из тени выскальзывает тонкая фигура в бело-красном одеянии, отдалённо напоминающем рясу священника скромного кроя. Тяжёлый кожаный пояс дорогой выделки чуждо смотрелся на худых бёдрах вошедшего, а в сочетании с затёртой одеждой, казалось и вовсе, что дорогой предмет украли и носили точно как завоёванный трофей — напоказ.
Высокая долговязая фигура протискивается между стеной с покрошившийся известью и рваных простыней, тяжело, чуть загнанно дышит, подходя ближе к мужчинам. Поздний гость что-то бубнит в плотно намотанный вокруг шеи и рта шарф, но поняв, что его слов не разобрать, начинает разматывать некогда белый кусок ткани. Сняв шарф, долговязый задирает тонкую посеревшую со временем вуаль, скрывающую полностью личность носящего, являя Нике с товарищем своё идеально чистое аккуратное личико.
— Серафим, я сотрю ты усё так и носишь енту женскую тряпку на лице, — усатый мужчина хмыкает, разглядывая совсем ещё молоденького парня перед собой, явно оценивая его внешний вид, совершенно не годящийся для рыцаря или даже простого оруженосца.
Тонкий и звонкий — сказали бы, будь Фима девицей, да только высокий юноша, несмотря на своё врожденное изящество, был далеко не нежным полом. Это Ника понял ещё в первый день их знакомства — Серафим легко сносил все тренировки и, кажется, вовсе не знал, что такое усталость или нехватка сил — всё-то ему легко давалось.
— Вуаль помогает х-хранить мне чистоту своего тела и л-лица, — гнусавит в ответ юноша, чуть привставая на цыпочки и вытягивая шею, разглядывая укрытое сероватой тканью лицо Ники, как бы задавая немой вопрос, почему к тому не придирались.
— Лучше чистота души, чем чресел, — шутливо фыркает темноволосый мужчина и отводит взгляд к окну, замечая заинтересованный взгляд бывшего Белого на Нике, — Ну он-то в отличие от некоторых не играется с вуалью. Сказал, что носит потому что так правильно для него. Странно это конечно, шрамы красят мужчину, но не мне судить. Он сказал, я принял, и так не разу и не видел его с открытым лицом. А вот ты, — он переводит взгляд на опешившего от такой нападки со стороны рыцаря Серафима, — Играешься. То снимешь, то наденешь, ты уж определись в своих убеждениях, а то як баба переменчивый.
Уголок губ вздерается вверх, слушая, как Стефан своего оруженосца ругает, считай, на пустом месте. Он тихо смеётся, щуря глаза и отводя взгляд в сторону. Неожиданно для самого себя в голове всплывают недавние слова темноволосого мужчины и Ника, не сдерживаясь, цитирует того
— Не говори так при нём, Стефан, — хмыкает он, глядя сначала в глаза усатого, а после в беспокойные зелёные глаза Серафима.
Раз уж парень прибежал к ним сразу после своей вахты, значит что-то действительно приключилось и им может оказаться не до шуток.
— Что случилось, Фима? — мягкое имя оруженосца ласкает слух, в отличие от его собственного, будто топором рублённого, данного ему после вступления в орден. И чем орденцам не угодило его полное имя — Николай?
Голос у него звучит ровно, но внутри все чувства натягиваются, как струны на домре — при неосторожном обращении точно лопнут. Оруженосец Стефана со своим чистым лицом без единого изъяна, без шрамов или пыли, постоянно напоминал Нике, кем он мог стать, но слава Всевышнему, не стал. Уберегла его от этого ужасного поступка то ли детская чуйка, то ли вера родителям, что ему соваться к Белым не стоит, хоть Ника и подходил под критерии лучше кого-либо — светленький и… А впрочем да, просто светленький.
Белые были самыми отвратительными среди всех младших ответвлений Верховного Ордена в этой Священной Войне против отрицателей веры в Единого Бога, и за некие языческие богатства. Белые, пускай, и носили белоснежные наряды из самых дорогих тканей — шёлка и бархата, но были самыми гнилыми из всех, кого Нике доводилось встречать. Оттого-то с годами узнавая тех лучше, он понимал, что не зря укрывал лицо и тело от чужих взглядов…
— Чёрные! — с придыханием произносит Серафим, глядя на рыцарей перед собой, глаза у него широко распахнуты, а зрачки кажутся суженными до предела, дышит как-то через раз.
— Брехня, — отмахивается усатый, недоверчиво глядя на парня, тот ртом воздух хватает от возмущения, кажется вот-вот топнет капризно ногой.
— Я своими глазами видел чёрные знамёна! — уверенно продолжает гнуть свою линию юноша, грозно глядя на темноволосого мужчину, — Я обет давал — не лгать!
— Обет обетом, а лгут Белые как дышат. Тебе ли не… — хмыкает мужчина, но его перебивают.
— Стефан! — на этот раз Ника вмешивается, укоризненно глядя на старшего, а после морщится от исковерканного имени сослуживца. Ну вот почему они не могли использовать свои истинные имена? — Что ты видел, Серафим? — спрашивает холодно, мало заинтересованно, сомневаясь, что новость про прибытие Чёрных может оказаться правдой — те жили почти отдельной жизнью от остальных орденов, считались самыми высокооплачиваемыми, сильными и расово чистыми — все как один выходцы одного германского племени. Что им делать здесь?
— Чёрные знамена, ни капли иного цвета, численность небольшая, не более полутора сотни рыцарей. Доспехи из чёрной стали. Я их с окна бойниц под крышей видел, когда с вахты сюда собирался, — перечисляет Серафим уверенно и совершенно не сбиваясь — не врёт.
Быть того не может.
Ника никогда в жизни не видел ни одного Чёрного, ни до, ни во время службы. Те были почти мифом с идеальной репутацией. Поговаривают, командир их войск, некий Николаус Ягер, был зверем в бою, холодным и расчётливым, дьяволом во плоти, не знающим пощады. Ника никогда в это не верил, но каждый раз, знакомясь с кем-то из других войск Верховного Ордена, всегда сталкивался с этим именем и слухами о его обладателе, ведь они со знаменитым командиром почти тёски.
— Ты уверен? — хмурится парень, глядя на самого младшего, которого мало по малу стало отпускать из возбуждённо-удивлённого состояния и его напряжённые худые плечи стали опускаться, расслабляясь.
— Верой клянусь, — он бьёт себя в грудь и более нет причин сомневаться в его словах.
— Что ты ещё увидел? — интерес быстро просыпается в Нике, он чувствует, как руки начинают немного подрагивать, ладони потеют, а внутри зреет лёгкое чувство предвкушения.
Интересно, Чёрные именно такие, как про них говорят? Гордые, властные и с давящей силой, пригвождающей намертво к полу? Говорят, истинный Чёрный может одним только взглядом убить человека. Разумеется, Ника не верил в это, ведь скорей всего это всё байки, ни один человек не обладает магической силой такого характера, да и в принципе магической силой.
— В-видеть не в-видел, но слышал, — гнусавит Серафим, — Командор устроит завтра приветственный п-пир, — даже слышать было противно, ведь когда они прибыли в эту крепость, им никто приветственную чарку с пивом не налил и мясом стол не накрыл.
На слова младшего молодой человек даже досадного смешка не сдерживает. И всё-то в Верховном Ордене не для них делается. Верховный Жрец и гроссмейстеры всегда ценили только два первых младших ордена — Белых и Черных, а остальные только для численности, для красоты, как говорит Стеф. А ведь пока гроссмейстеров нет в крепости, командор мог бы и для не элитных рыцарей, для простых мужиков сделать приятное и угостить хорошей выпивкой и едой, чего в погребах крепости хватало с лихвой.
— Командор Лотрек сказал всем присутствовать завтра в главной зале, — чуть озадаченно произносит Серафим, неуверенно поглядывая на мужчин перед собой, явно не зная, как реагировать на столь щедрое приглашение главнокомандующего крепости.
— Ишь какой! — хрюкает усатый, — Велика услуга, — отпрянув от стены он идёт к своему спальному месту, — Время позднее, спать пора, — произносит грубее, чем заслуживали его сослуживцы, но заметив скованную позу Ники, вдруг стушевавшись, сменяет недовольство на беспокойство, — Ника, всё в порядке?
Внутри бушует самый настоящий огонь, согревая и разгоняя сильнее кровь по венам. Поправив ещё раз тонкую ткань на лице, он кивает чуть заторможенно, выдыхает что-то про то, что ему нужно проветриться перед сном и, пробравшись через простыни, уходит вниз по лестнице.
В голове отчего-то творилось чёрт-те шо и он, не понимая собственных чувств, рвётся скорее в нижние коридоры — на улицу идти в такую погоду опасно, поэтому факт о прибывших Чёрных поражает и пугает ещё больше. Интуиция у него всегда была хорошая, оттого нет сомнения, что ветер надул не только Чёрных, но и нечто плохое, действительно плохое.
· · • • • ✤ • • • · ·
В главной зале душно, чертовски сухо и стоит такой галдёж пьяных рыцарей, что даже уши немного закладывает, а слова близсидящих становятся совершенно неразборчивыми, угасая на фоне громких выкриков и распеваемых песен. Тёплый свет настенных факелов и сотен свечей освещал большое помещение, в котором, кажется, собрались все и каждый орденец в этой крепости, дружно пируя, позабыв любые свои конфликты — удивительно, какую власть имели золотистый эль и сладкая медовуха. Рыцари, придя к немому согласию не портить друг другу праздник, обнимались, говорили хвалебные тосты и каждый второй заглядывал в рот расположившимся в центре зала Чёрным, расспрашивая тех о приключениях, подвигах и об особенностях легендарного ордена. А вот Нику не покидала мысль, что праздник был странной затеей для приветствия, пускай и элитных солдат. Да и кто вообще решил, что те чем-то лучше остальных? Ладно, Синие, они все как один пижоны и алкоголики, но с остальными-то что не так? Недовольно фыркнув себе под нос, он, оперевшись локтями на колени, разглядывает рыцарей в невероятно красивых узорчатых доспехах из чёрного металла — сразу видно, у кого из них жалование выше. С первого взгляда, Чёрные не казались отличными от простых вояк — они не вели себя надменно, как предполагал Ника ранее, они спокойно общались с другими младшими орденцами, с улыбкой отвечая на даже самые глупые вопросы. Да, было видно, что они делали это с некоторой снисходительностью, но это не раздражало — пьяные солдаты как дети, разве только опаснее в пару сотен крат. Прекрасные и идеальные. Даже и их чёрные знамёна и гобелены рядом с остальными в зале казались более внушительными и могущественными. Наверное, выпитое на голодный желудок пиво дало о себе знать, раз такие глупые мысли лезли в голову, наравне с идеей проявить себя и показать, что он ни разу не хуже легендарных воинов. Еда пахла крайне маняще, да только он не мог поесть с остальными, пока их внимание ещё не слишком расфокусировано. Начать есть значило засветить лицом, но зато, хоть быстро смог за колонной осушить чарку пива в пару глотков. пока его не видно было, а солдатня восхищённо приветствовала прибывших. Глаз уже чуть замылился, а от чёрной краски кожу неприятно стягивало, всё-таки в жарких местах легче порой было носить вуаль, полностью скрывающую лицо, а не только лишь его нижнюю часть. Под плотным льняным чепцом волосы сильно вспотели и мелкие капельки пота скатывались по загривку под высокий ворот гамбезона. Было страсть как некомфортно, но врождённая упёртость не давала Нике покинуть главную залу, чтобы проветриться. За несколько часов пира, он так и не смог разглядеть и понять, кто из всех присутствующих Чёрных был тем самым знаменитым командиром войск — Николаусом Ягером. — Вон он, — рядом на скамейку плюхается Стефан в руках с глиняной тарелкой полной еды, практически валящейся через край — мужчина всегда любил поесть, особенно, когда таких пиров выпадало так мало. — Кто он? — у Ники в ушах шум от голосовых вибраций в зале, что били по перепонкам, как по барабану. Он неотрывно разглядывает мужчин, облачённых в чёрное за несколькими длинными центральными столами, только сейчас отмечая, что не каждый из них был в доспехах. Большинство, как и сам Ника, были одеты в простой гамбезон, вместо полного обмундирования — да и кому, собственно, на пиру нужны нагрудники, наплечники, табарды и горжеты с остальными элементами доспеха? — Командир Чёрных — Николаус Ягер, — слова Стефана пробуждают в Нике первобытный интерес, вдруг обостряя его внимание и возвращая некую лёгкую бодрость в тело. Он чуть осоловело смотрит сначала на усатого, а после снова на мужчин в чёрных доспехах, внимательнее вглядываясь в их лица. — Который? — Из-за нескольких спин было трудно разглядеть мужчин, стоящих ближе у стены. — Тот, что со шрамом, — усатый закатывает глаза, будто и без уточнения было понятно, кто из стоящих Николаус Ягер. Да вот только младшему было не понять и не видать. — Со шрамами их несколько, — фыркает парень, недовольно зыркая на собеседника. — Не прикидывайся дурачком, Ника, — Стефан закатывает глаза от недовольства и толкает младшего в плечо, призывая напрячься. — Говори точнее, — парирует юноша, а после, стоит одному из рыцарей отойти в сторону, он наконец-то замечает гордо стоящего мужчину меж остальных Чёрных. Дар речи теряется, не зная, как удержать ползущую вниз челюсть. Командир Чёрных войск высокий, статный, с серьёзным, но от этого не менее улыбчивым, со своими приближёнными солдатами, лицом, он стоит расправив плечи и о чем-то беседует с кареглазым рыцарем, чей доспех в тёплом свете огня смотрелся дороже всего убранства этой крепости. Кажется, даже в покоях командора Лотрека нет таких богатств, и пускай Ника никогда не был там, он отчего-то в этом уверен. А может, он просто слишком впечатлительный. Стефан понимающе хмыкает на застывшего парня, что глаз оторвать не мог от темноволосого мужчины с пугающе светлыми голубыми глазами, кажущимися совершенно нереальными и немного безумными. Голубоглазый ворон — первая ассоциация, что приходит Нике на ум, смотря на строгие мужественные черты лица германца, а крупный перстень с вороном, бросившийся в глаза, был своеобразным подтверждением его собственных мыслей. Ника разглядел кольцо, встав со скамьи и подойдя чуть ближе, незаметно протискиваясь между пьяных рыцарей. Он и сам чувствовал себя изрядно захмелевшим в парах алкоголя и от выпитого на пустой желудок пива, может, поэтому он так лихо схватил со стола кружку, до краёв наполненную светлым элем. — Эй, Николяус, — встав, как ему казалось, непринуждённо у одной из колонн, он чуть насмешливо глядит на темноволосого мужчину, салютуя тому так, что эль частично выплескивается за края сосуда, окропив сапоги юноши. Чёрный смотрит на него почти сразу — и как только услышал во всём галдеже негромкий голос Ники? Смотрит германец заинтересованно, оценивая непонятного юношу с прикрытым лицом и с шаловливым взглядом, полным вызова. «И как только этот Красный будет пить свой эль? Через ткань вуали? Странный малый» — думается Ягеру, но он салютует парню в ответ, расплываясь в хитрой ухмылке, а после, возвращает всё своё внимание к собеседнику напротив. У Ники сердце сбивается от такого взгляда, хочется выть и рычать от досады и чувства, что он полный дурак, раз на секунду подумал, что сможет привлечь внимание к своей персоне так легко. И на что он надеялся? Что Ягер сразу разглядит в нём чудо-воина и будет плясать вокруг него и расспрашивать о несовершённых подвигах? И кто кому тут нос утёр? Недовольно буркнув себе под нос о несправедливости, он со стуком ставит тяжёлую кружку обратно на стол и протискивается между рыцарей обратно к своему предыдущему месту на скамье близь выхода, надеясь остыть. Хотелось выбежать из зала, чтобы подышать свежим воздухом, но что-то останавливает его, заставляя остаться в душной зале полной потных хмельных тел. Когда солдатня напивается больше приличного, обстановка в зале превращается из дружелюбной в агрессивную, начинает слышаться первая грубая брань и звон глиняных тарелок, разбиваемых о стены помещения, Ника спешно ретируется. Ему никогда не нравились пьяные драки и глупые попытки доказать, у кого хер в штанах больше. В коридоре свежо, гул зала доносится глухо, как будто издалека, от этого сразу становится легче и он наконец может расслабиться. Хмельное настроение угасает. Стоит немного пройтись по коридору, мысли вновь становятся ясными, вот только лёгкое возмущение и чувство ущемлённости не пропадают. И чего это его так задел оценивающий взгляд этого треклятого Чёрного? Раньше он за собой не замечал таких реакций и смешанных желаний, он совсем не понимал, что происходит в голове, стоит вспомнить лукавую полуулыбку германца и его ответный взмах кружкой. И как у того получилось даже в таком дружественном жесте задеть гордость парня? Как этот мужик смог даже в это движение вложить властность и хищную грациозность? Мозг пух от этих мыслей. Наверное, Ника просто должен ещё немного проветрится. Прогуливаясь из одного крыла крепости в другое, он не замечает, как добредает до западной лестницы, ведущей в более новую часть крепости. Здесь он никогда не был — высокие своды с ребристыми колоннами украшали просторный расписанный коридор, вплоть до лестницы в его конце. Лунный свет, преломляясь через витражные окна голубым лучом, освещал коридор, подчёркивая изгибистые перила меж арок, вместо стены по правую руку от Ники. Он, не веря глазам и оперевшись на перила, разглядывал виднеющийся маленький искусственный пруд внутри здания. Рядом с прудом стояли несколько каменных скамеек и высокая статуя мужчины в капюшоне и с золотым посохом в руках — так скульпторы видели Всевышнего и так же его рисовали на иллюстрациях священнописания. Вниз, ко всей этой поразительной красоте, вела узкая лесенка рядом с основанием лестницы, ведущей вверх в конце коридора, но Ника никак не мог решиться сделать шаг в ту сторону, будучи полностью завороженным. И как он раньше досюда не доходил? — Любуешься? — холодный голос за спиной пугает его точно вора, застуканного за грязным делом. Он резко оборачивается на мужчину за своей спиной, совершенно не ожидая увидеть там Николауса Ягера собственной персоной. Тот стоит, сложив руки на груди, разглядывает широко распахнутые глаза юноши перед собой, отмечая про себя непривычную для мужчины чёрную краску вокруг глаз, что в тени колонны в главной зале осталась им не замечена. — У тебя мои глаза, — сощурившись произносит германец и голос у него такой спокойный, негромкий в тишине коридора, мягкий баритон полностью обволакивает и чарует, парню приходится даже напрячься, чтобы смахнуть с себя само по себе подчиняющее влияние старшего мужчины. Внутри зреет возмущение, из-за которого он сводит брови к переносице и недовольно зыркает на нарушителя своего покоя, стараясь слишком долго не думать над ответом. — Но ты мне не отец, слишком молод, — голос предательски дрожит, заставляя его бунтарский нрав лишь сильнее взбунтоваться внутри. — Это наша общая метка, — терпеливо добавляет мужчина, а у Ники черти в глазах пляшут, так и хочется ляпнуть что-нибудь эдакое, да держится — юношеский интерес глушит любую дерзость, искрами разгорающуюся на языке. — Метка? — И о чём речь? Он прекрасно знал, почему его глаза такие светлые, но Ягер прав, они у них действительно очень похожи. — Мы рождены в день главного языческого Бога, — объясняет Чёрный, лишь спустя секунды две добавляя, — Моего Бога. Что? Какого такого Бога? Неужто такой ценный воин как Николаус Ягер, на этой войне окажется язычником, против кого борется Верховный Орден? Против кого он сам поднимает меч? И он это только по глазам заключил, что они в один день родились или у языческих Богов в году несколько посвящённых им праздников? — Но служишь ты не ему, — слетает с языка, а сам Ника с подозрением щурится на темноволосого. — Убийство не служба, — Ягер качает головой. — Но её часть, — неожиданно для себя парирует этот ответ с лицом мудреца, наконец перебарывая свой затянувшийся ступор и отлипая полностью от перил, собираясь направиться прочь от некомфортного разговора. Прежде, чем Ника успевает сделать шаг в сторону, Ягер притягивает его под руку к себе, хватает под подбородок, чувствуя, как скользит тонкая ткань вуали под пальцами, направляет голову младшего так, чтобы тот смотрел ему в глаза, без возможности отвернуться. — Дерзишь? — он не потерпит такого наглого поведения с собой от какого-то, пускай и интригующего, мальчишки. Клаусу никогда не нравилось неуважение и проявление лишних колкостей по отношению к себе. Юнец не на том уровне, чтобы с ним так общаться. — Правду говорю, — мальчишка, точно бессмертный, нагло глядит на мужчину перед собой, с вызовом смотря тому в глаза, кажется, всё стеснение и неуверенность пропадают прочь. Он отталкивает Ягера от себя и, шагнув в сторону, брезгливо смотрит через плечо на чуть опешившего командира Чёрных войск, явно не ожидавшему такой прыти и бесцеремонности от мальчишки. Вмиг отмерев от своего короткого ступора, германец растягивает губы в усмешке. Такой боевой характер как у Ники ему по нраву, с такими интереснее, чем с солдатами, покорно склоняющими голову и готовыми ему пятки целовать, лишь бы добиться расположения непреклонного с виду мужчины. — Юнец. — Напиши об этом книгу, — фыркает молодой рыцарь напоследок и торопливо уходит, оставляя заинтересованного Чёрного смотреть себе вслед. Стефан не обманул, ветер действительно принёс с собой нечто, к чему Ника не был готов, а теперь, кажется, обжился врагом в виде такого человека как Николаус Ягер, которому ничто не помешает одним взмахом меча отобрать у парня жизнь, ему даже слово никто не скажет.· · • • • ✤ • • • · ·
В зале священнослужения всегда прохладно, вне зависимости от погоды за стенами крепости. Свежий воздух пробирался под гамбезон, ласково поглаживая кожу, посылая приятные мурашки от копчика к затылку, от локтей к кончикам пальцев. Было светло, и свет этот яркий, холодный, будто не от солнца, а от некого искусственного светила. Ровные лучи света, точно колоннами проникал через стеклянный купол, в них было видно, как танцуют свой неспешный танец пылинки, чуть поблёскивая и переливаясь на свету. Нику всегда завораживал момент богослужения, когда время словно замирало и даже его, не глубоко верующая душа находила желанное спокойствие и умиротворение в этих стенах. Будучи полностью очарованным пением мальчиков из ордена Белых, что своими тонкими мелодичными голосочками славили Единого Бога, прося его о милости и защите, обещая быть вечно верными и честными, с чистыми намерениями, он смотрел на витражные окна в пол за хором, запоминая сложный рисунок. В такие моменты парень даже верил, что такое возможно и во всей этой грязной греховной войне людей против людей есть нечто святое, правильное, то, ради чего стоит прикусить язык и слушаться. К сожалению, на многие дни вперёд эта служба последняя и уже завтра они отправятся в путь, перед битвой им предстоит поставить лагерь. Когда хор мальчиков сменяется старшим из Белых и тот начинает свою благословительную речь, обязанную вдохновить рыцарей на очередной подвиг во имя их Господа, вдохновить на очередной кровопролитный бой, в это время на шее Ники появляется неприятное щекотное ощущение чужого взгляда, прикованного к нему. Чертовски сильно хочется обернуться, но тело, точно скованное, не давало этого сделать — он не смел своими шорохами нарушить столь красивую службу. Каким бы непослушным бесёнком он не был, он просто не мог этого сделать, поэтому отметает тянущее желание и юношеский интерес как можно дальше, стараясь сконцентрироваться на словах Белого. — Сложим, братья, ладони в общей молитве и попросим Господа хранить нас на этом сложном пути, — громкий голос священника щекочет нервы, но в отличие от остальных орденцов, Ника не склоняет головы и не складывает руки в молящем жесте. Стоит сослуживцам прикрыть глаза и начать читать заученную молитву, парень медленно разворачивается на своём месте и оглядывается на человека, чей взгляд всё ещё ясно ощущался на его теле, раздражая и в тоже время пугая — за весь год службы на этой выжженной Святой Земле он ни разу не чувствовал такой давящий дискомфорт и неуверенность от чьего-то взгляда. Лишь от одного человека. Ягер. Он смотрел холодно, даже немного хмуро и от этого взгляда волнение внутри росло до того стремительно, что казалось, что скоро ядовитыми бутонами начнёт вываливаться изо рта, шипами царапая горло, смешивая свою отраву с кровью. Нижняя губа задрожала, скулы свело судорогой, глаза защипало от напряжения и в первый раз в жизни Ника не мог нарадоваться тому, что носил вуаль, скрывающую его эмоции. Что-то было явно не так и судя по темнеющей ауре, волнами исходящей от Чёрного, это «не так» было в разы серьёзнее, чем парень мог догадываться, да впрочем, он вообще не смекал происходящего, одно ясно — дело было в нём, в Нике. Отвернувшись от мужчины, не силах больше видеть на себе его тяжёлый взгляд, он изо всех сил старался выровнять дыхание и совладать с водопадом мельтешащих в голове мыслей, ни за одну из которых он не успевал ухватиться. Почему-то под сердцем тянуло, а пальцы холодеют, даже несмотря на перчатки. Как только служба подходит к концу, а рыцари поднимаются со своих мест, Ника чуть ли не один из первых подрывается с места, но сообразив, что это может вызвать подозрения, он замедляется, пристраивается за остальными и осторожно идёт за спинами сослуживцев, что стройной шеренгой покидали зал священнослужений. Руки дрожат, кожа перчаток неприятно липнет к ладоням, вызывая брезгливое желание стянуть вещь и отмыть руки от липкого чувства. Скорее бы выйти, скорее бы оказаться в башне и начать готовиться к походу, лишь больше не чувствовать себя так странно и не сжиматься внутри от взгляда холодных глаз на своём затылке. Стоит ему устремиться за остальными рыцарями в сторону старой башни, как его хватают за плечо и тянут в небольшое пространство за колонной у стены. Сильные руки прижимают его к этой стене, практически вдавливая стройное тело в неё, а чья-то широкая ладонь зажимает рот, чтобы Ника ни в коем случае не пискнул. Сердце срывается на бешеный темп, грозясь разорвать грудную клетку. Широкоплечая фигура схватившего его человека грозно возвышается над ним тёмным силуэтом, в темноте проёма за колонной трудно разглядеть черты лица, да и вуаль мешала. Становится дурно, воздуха начинает отчаянно не хватать — рука мужчины закрывала не только рот, но и прижав ткань вуали к носу, мешала втянуть в лёгкие спасительный воздух. Внутри цветёт и пахнет сильнейшее чувство паники, а от недостатка кислорода тело становится безвольным, в нём быстро пропадают силы на борьбу. Отчаянно хватаясь за держащие его руки, он расфокусированным взглядом пытается понять, почему этот человек смотрит как другие рыцари проходят мимо, будто ожидая пока они останутся совсем одни. Нике хочется крикнуть о помощи, но звук застрял в горле, а сознание медленно начинает покидать его. — Совсем с ума сошел? — Рычит знакомый баритон на ухо. Смутно соображая, едва ли балансируя на грани реального мира, он узнает Ягера, да только ни сил, ни возможности ответить нет, пока его откровенно душат. — Идиота кусок, — всё таким же разгневанным голосом шипит мужчина, убирая от лица юноши руку и срывая с того светлую вуаль, являя себе его бледное лицо. Молочная кожа юнца до безумия контрастно смотрится с чёрной кожей его перчатки. Николаус грубо сжимает челюсть парня одной рукой, более не перекрывая доступ к кислороду, а второй рукой держит за пояс, чтобы не пришедший ещё в себя Красный не скатился безвольной тушей на каменный холодный пол. Последнее, о чем может думать Ника, это о своей бережно хранимой тайне, что теперь становится явной. Ягер знает, как он выглядит, он всем расскажет, его… О Господи, с ним столько всего могут сделать! Он идиот, такой идиот, что не послушал тогда, почти десять лет назад, своего отца. Разоблачение могло произойти и раньше, но почему-то он так надеялся, что ещё два года контрактной службы пройдут хорошо и он вернётся домой. Он надеялся, что они не успеют завоевать, не смогу найти… А теперь… Его убьют? — Ника, как ты мог не проверить, — продолжает рычать мужчина, но с каждым словом его голос становится чуть мягче. Сдавшийся без борьбы парень в его руках выглядел крайне жалобно и у Чёрного не хватало ярости, чтобы рявкать на него, хотя стоило бы — мальчишка явно разучился в зеркало смотреться, перед тем как в люди идти. — О чём ты?! — отдышавшись произносит юноша, намереваясь играть в дурачка, не понимающего гнева мужчины. Хотя, по правде, так и было — он не понимал, почему вместо того, чтобы снять вуаль при всех, старший затащил Нику в укромный уголок и дождался пока все разбредутся по своим делам. Да и как вообще Ягер смог раскрыть его? За почти две недели немого кивания друг другу в коридорах и тайной слежки парня за старшим, они больше не разговаривали и он не мог ничего заподозрить, это было просто невозможно. За годы службы Ника прекрасно научился скрываться. — Твои волосы, — голос Николауса полон угрозы, он медленно проводит рукой от талии Красного к его затылку и проводит пальцами по выпавшей из-под льняного чепца пряди волос — совершенно белой, как снег. Ника вздрагивает от лёгкого, почти невесомого касания к чувствительной коже у линии роста волос на затылке. — А что с ними не так? — губы пересыхают от гремучей смеси эмоций в глазах напротив, противоречивые желания борются внутри сильнее, чем все те долгие дни после их разговора в восточном крыле крепости, но всё, что из себя может выдавить парень, это только глупый вопрос. Сердце заходится в очередной раз быстрым темпом, сбивая громким стуком все мысли в одну бессвязную кучу. Во рту всё пересохло, дыхание спёрло и он не может отвести глаз в сторону, смотрит на подбородок старшего глазами с расширенными зрачками, чувствуя, как здравый смысл мало по малу покидает его. Надеется, что это всё из-за последствия короткой асфиксии и страха за собственную шкуру. — Белые, — Ягер выдыхает вдруг неожиданно спокойно, утихомиривая внутреннее пламя, разбушевавшееся в нём из-за неосторожности мальчишки, — И как ты выживал всё это время? — вопрос скорее риторический, но Ника спешит на него ответить, уперев обе руки в грудь старшего и, набравшись смелости, заглядывая тому в глаза. — Прекрасно, пока ты не появился, — он точно сходит с ума, раз улыбка ползёт по губам, удивляя даже мужчину напротив, что поменяв позу, упирает руки по обе стороны головы Красного, скрывая его за своим телом от глаз несуществующих зевак, — Когда ты понял? — Почти сразу. Я говорил, у тебя мои глаза, — голос старшего становится ниже, он наклоняет лицо ближе к лицу парня, видимо, пытаясь поближе разглядеть редкий тон кожи, без какого-либо намёка на пигмент. — Светлые глаза не показатель, — упрямится Ника, ощущая, как по телу пробегает табун мурашек и как тепло тела Чёрного практически обволакивает его, согревая, внушая небывалое доверие. Он должен был собраться, должен был откинуть странные лезущие в голову мысли как можно дальше. Ему не стоило забывать, кто перед ним и насколько опасен может быть этот человек. — Ты многого не знаешь, юнец, — фыркает Ягер, слабо улыбаясь и разглядывая молодое лицо напротив, отмечая тонкий шрам на левой щеке, густые белые брови, короткие светленькие ресницы, аккуратный нос и искусанные губы. Последние особенно привлекают — на фоне молочной кожи чувственные искусанные губы с гранатовыми капельками крови, проступившей из мелких трещинок, смотрелись маняще, приковывали к себе взгляд, пробуждая непрошенное желание коснуться их кончиками пальцев, размазать рубиновую по подбородку, точно проводя прямую линию вниз, имитируя ритуальный окрас жриц его родного племени. — А ты многого не рассказываешь, — сам не зная почему, он ведёт руками по груди мужчины, скрытой чёрным гамбезоном, с выбитым на нём мелким рисунком. — Ещё рано, — жар их тел смешивается, а у Ники коленки начинают предательски трястись, теряя едва возвращённые силы, — Я не единственный, кто понял, — германец ведёт рукой по шее младшего, вновь касается его волос, на этот раз сжимая чуть мягкие отросшие прядки и оттягивая их, заставляя парня подставить уязвимую шею, — Твои волосы было видно, ещё двое точно заметили. Тебя могут взять под стражу, — говорит полушёпотом пугающие слова, от которых почему-то язык скользит по губам, увлажняя слюной трещинки и собирая красные капельки самым кончиком. Ягер глаз оторвать не может, — Почему ты не сбрил их? — Времени не было, — едва слышным шёпотом произносит Ника. Пускай и нелепое, но зато правдивое оправдание. Ягер молчит, продолжая голодным взглядом изучать младшего, разглядывает жилку, бьющуюся на шее, совершенно не находя причин своим действиям. Он делает шаг ближе, вплотную подходя к парню, что лихорадочным взглядом скользит по лицу старшего. Было ли дело в том, что ещё в первую встречу, две недели назад, они почувствовали первобытный интерес к друг другу. А может и вовсе, всё было куда более прозаично — в крепости днём с огнём бабу не сыскать, да и в случае Ники, он бабы то ни разу не трогал. Удивляясь своей смелости, он обвивает сильную шею мужчины руками, впивается тому в губы, мыча от боли из-за оттянутых волос. Сжимая в кулак ворот чёрного гамбезона, он тянет старшего на себя, неумело целует его, сминая по очереди то верхнюю, то нижнюю губу, лижет, изучая насмешливый изгиб рта, всасывает серединку верхней губы. Клаус с несколько мгновений стоит застывший, совершенно не ожидавший такого напала со стороны младшего — Ягер привык быть первым. Сердце от таких горячих касаний делает кульбит, а в голове вдруг возникает полная тишина, глаза сами собой закрываются и, придавив парня к стене, он приоткрывает рот, впуская шаловливый, но ощутимо неопытный язык в свой рот. Они целуются точно звери — дико, рьяно, жарко, изучая рты друг друга, не желая уступать главенство. Влажный язык Ягера юрко проходит по кромке зубов Ники, проникает в жар податливого рта, они сталкиваются в тягучей сладкой схватке языков, жадно сливаясь, после нескольких попыток побороть партнёра, в одно целое. Ника никогда так не целовался, желая получить как можно больше разом, так ярко и до искр из глаз. Его никогда не целовали и он никогда не чувствовал себя таким зависимым. Ягер прижимается к нему всем телом, вжимает в стену, руками скользит на талию. Нике голову сносит от их синхронного мычания и тихих стонов, перебивающих причмокивающие звуки поцелуя. Потрясающе. Он гладит грудь и плечи мужчины, кладёт ладонь на шрамированную щёку и… Отстраняется. Отталкивает старшего от себя, ошалело подмечая его серьёзный и поразительно понимающий взгляд. Будто мужчина только что не изучал самоотверженно языком рот парня, а план наступления обсуждал с командором. Это злит. Неожиданно сильно злит. — Этого не было, — грозно шипит юноша, торопливо заправляя отросшие белоснежные пряди под чепец и закрепляет вуаль перед раскрасневшимся лицом с распухшими от пылких ласк губами. Ягер не мешает, не говорит ничего, стоит и терпеливо ждёт, пока Ника закончит и его не надо будет прикрывать своим телом. — Не было, — ещё раз, скорее для себя, выдыхает парень и, выбравшись из плена Чёрного, опустив голову, скорее идёт прочь, борясь с сильнейшим желанием вернуться и снова почувствовать горячие губы мужчины на своих. Неожиданная волна возбуждения тянет внизу живота, но это всё неправильно, от начала и до конца, то, что произошло между ними с Ягером, было неправильным. Чувство неловкости и злости на себя за подчинение греховным желаниям подгоняют его шевелиться быстрее, а Клаус, вышедший из их укрытия, ещё несколько мгновений смотрит вслед взбалмошному юнцу и, подавив в себе довольную усмешку, хмыкает — губы приятно саднило после долгого поцелуя. Не так он конечно представлял закончить их разговор о личности младшего, не так он хотел дать «призраку» знать, что тот может быть в опасности, что Верховному Ордену нужен «белоснежный».
Примечания:
Вот так вот, котики хехех
Буду рада отзывам :з
♡ ♡ ♡
