The Phoenix

      Жар. Обжигающе сильный жар распространялся по всему телу, от корней волос до кончиков пальцев, путаясь языками на коже и в лёгких. Ладони горели, крепко сжимая в руках потяжелевший с часами жестокого сражения меч. Пот солёными каплями стекал со лба на переносицу, скользя вниз по носу, чтобы крупной каплей упасть на искривлённые в разъярённой гримасе губы, сухие и жаждущие влаги.       Пить. Ужасно хотелось сделать хоть глоток воды. Кислая слюна скопилась густой массой во рту, столь вязкой и гадкой, что трудно было сглотнуть. Дышалось только через рот, а проникающий в дыхательные пути раскалённый боем воздух царапал и драл, но, скаля зубы, он продолжал биться, почти не видя противника. Он смаргивал капельки пота с ресниц, жмурил порой глаза, чтобы хоть немного прояснить помутневший взгляд и разглядеть в дымке от поднятой пыли, кто есть свой, а против кого нужно поднять оружие.       Лязг. Поле боя полнилось звонким лязганьем клинков друг о друга, свистом стрел и глухими стуками падающих тел поверженных врагов и союзников по сухой земле, точно высохшего моря — ни единой травинки, даже песка почти нет, лишь скорлупой растрескавшаяся почва, пронизанная солью. Он даже криков не мог разобрать, лишь частый сумасшедший звон металла, смешавшийся с его собственным сбитым, тяжёлым дыханием и сильными ударами сердца, под стать метким ударам меча.       Взмах, ещё один. Он уже сбился со счёта, скольких язычников отправил на пиршество к их Богам в небесное царство. С каждым убитым ему всё тяжелее становилось разглядеть поле боя перед собой, всё смешалось в пёструю картину цветных табардов и песочно-коричневых одежд вражеского войска. В отличии от рыцарей, иноверцы носили броню из толстой кожи, размахивали искривлёнными саблями и умело обращались с метательными ножами, что погубили уже многих мужчин, с которыми ещё несколькими неделями ранее он пировал и чьи пьяные россказни о дамах сердца выслушивал.       Из всех схваток, в которых Нике приходилось участвовать, эта была самая страшная — кровь рекой текла по трещинам в сухой земле и было её так много, что почва отказывалась её впитывать. Не счесть разов, что он запнулся о тела и их части, отбиваясь от размашистых ударов языческих воинов, не знавших ни усталости, ни страха. Он и сам уже, кажется, разучился что-либо чувствовать во время боя. Да и разве можно? Разве можно испытывать что-то — грусть, сожаление, стыд — если взяв в руки оружие, ты одну за одной отбираешь у кого-то жизнь, лишь бы не отняли твою.       Сомнения относительно правильности действий Верховного Ордена возникали лишь перед началом схватки, перед тем, как лучники выпустят первые подожжённые стрелы, а первая линия пехоты выдвинется ровной стеной щитов навстречу вражескому войску. Лишь тогда он думал о своей участи, грешности и сильном желании бросить всё к чертям собачьим. Но стоило сделать шаг в сторону неизбежного, он словно становился кем-то другим. Кем-то другим, ровно до того момента как…       Увернувшись от сабли, он наклоняется чуть назад и, исполнив короткое движение кистью руки с мечом, отправляет очередного противника на тот свет — острие меча плавным движением прорезает бородатому мужчине горло и тот, схватившись за открытую рану, падает наземь, захлебываясь в крови, что бурлящим потоком выплёскивается из задетой шейной артерии.       Ника, загнанно дыша поднимает глаза на горизонт — всего в паре метрах от него Синий падает, будучи пронзённым стрелой, скатывается с небольшого пригорка вниз к ногам парня. Взгляд мёртвых стеклянных глаз холодит всё его внутреннее устройство и сковывает руки не хуже кандалов. За долгие годы обучения и службы Ника ни разу не смотрел в глаза мертвецу. Становится не по себе, замешкавшись, он едва не пропускает удар, с трудом отбивает тяжелый замах врага — всего секунда заминки могла стоить ему левой руки.       Меч входит в живот нападавшего как в мягкое сливочное масло, запомнившееся ему с детских лет — после вступления в Красный Орден он больше не ел такого, даже по праздникам. Язычник перед смертью выдыхает ему в губы последний раз, живот сводит тупой, тянущей болью от ощущения тяжелеющего тела в руках и под взглядом угасающих глаз. Столкнув поверженного с меча, он на негнущихся ногах поворачивается в профиль к трупу, вытирает лезвие о испачканный пылью, солью и кровью красный табард.       Взгляд цепляется за очередного союзника на пригорке. Рыцарь в зелёном табарде падает на колени — стрела пробила ему череп, влетев прямо в глазницу через смотровое отверстие шлема. Затем ещё один, в Красном — его протыкают саблями сразу с двух сторон. Ника во все глаза смотрит на безумство боя со стороны, даже не веря, что и он уже далеко не в первый раз участник этого кошмара. Отрезанные руки, головы, пробитые стрелами насквозь через кольчугу и нагрудники, тела ещё живых утром мужчин — это всё так чётко видится через пыльную дымку и взмахи ударов.       Лезвие меча проходит меж его рукой и торсом, чудом всего лишь царапая кожу, чуть прорезав рукав гамбезона. Перехватив поудобнее меч, он резко оборачивается на нападавшего сзади мужчину и узнавание больно бьёт по голове — его пытался убить свой, парень из Синего Ордена.       Ника отшатывается в сторону, не веря своим глазам и не решаясь с несколько секунд поднять оружие и ранить неожиданного противника. На долю мгновения его посещает мысль, что Синий мог просто ошибиться, что в пылу боя просто не смог распознать в рыцаре своего, да только это было глупостью. Отличить орденцов от язычников не составило бы труда даже с замыленным взглядом, даже если пот с ресниц попадёт в глаза. А после, в голове всплывают слова Ягера — он не единственный, кто приметил неестественно белые волосы парня.       Он редкий экземпляр, мутант, меченный — называйте как хотите, но он тот, без которого главный замысел всего похода, всей этой кровавой бойни будет бессмысленным. Он ключ к силе Источника, и теперь на него будут охотиться, так же как и на остальных «белоснежных». Странно, что его не скрутили ещё до боя. Неужто, Синий захотел самолично привести Нику к Белым, чтобы получить от тех какую-нибудь награду?       Он не успевает даже толком среагировать, как противник вновь замахивается, оттого сильный удар, еле остановленный мечом, валит его с ног. Он падает спиной на тело убитого до этого язычника, в диком ужасе смотря на парня перед собой, что поднимая оружие над головой, проходит ближе к Красному.       Прежде чем новый удар опускается на него, Ника отталкивает рыцаря ногами и, быстро перекатываясь со спины на живот, отталкивается от земли, встаёт на ноги и отскакивает назад, скользит взглядом по земле — при падении он разжал руку с мечом.       Он кричит на соперника, выхватывает с пояса нож и без раздумий бросается на Синего, ударяя того ножом под подбородок, проталкивая лезвие вверх. Он видит окровавленное железо, когда парень раскрывает рот в немом крике. Он отпускает тело рыцаря наземь, даже не вынимая ножа, тяжело дыша тянется к своему мечу, что самую малость поблёскивал незакрапанными рубиновыми следами участками в ярком свете солнца, пробившемся через густые облака, затянувшие серое небо. Жаль только, что с этого неба не упадёт ни капли влаги.       Он кричит что есть сил от переполняющих его эмоций, злобно пинает охладевающее тело парня. Кто знает? Сколько ещё рыцарей знают о его особенности? С совершенно диким взглядом он оборачивается на действия за свой спиной — никто словно не видел его в небольшой низине, ни свои, ни враги. На возвышенности мелькают цветные табарды, блестит металл оружия и грозной тенью всё ближе к языческому войску надвигаются Чёрные.       Удар ноги по голове сносит с него шлем, тот отлетает в сторону, а сам Ника сталкивается лицом с мокрой от крови землёй, чувствует, как лопается губа и рассекается бровь о небольшой острый камешек. Соль земли щиплет свежие ранки, а чужая кровь мерзким гранатовым пятном остаётся на левой половине лица.       — Ну что, Ника, — рычат за его спиной, — Долго думал скрываться? — Вопрос с издёвкой, оппонент явно чувствовал сильное превосходство над измотанным Красным, который вовсе не собирался сдаваться.       Ника тяжело кашляет вдохнув пыль с земли. От резкого столкновения головы с сапогом мужчины, в ушах стоял звон, а головокружение мешало резво подскочить с земли, вдруг, даже не полный доспех казался непосильно тяжёлым, давящим. Перекатившись на спину он задушено выдыхает, стараясь сфокусировать взгляд на медлящим отчего-то Белом.       — Я всё думал, что это глупость, искать белоснежного человека ради чёртового ритуала. Думал, мы впустую тратим время на завоёвывание языческих земель, ища Источник и такого как ты. Но, оказывается, всё это время ты был у нас под носом и сам помогал добиться нашей цели, — довольно скалится Белый, театрально размахивая клинком. Он наступает на грудь Ники, надавливая на неё тяжестью своего веса и мешая младшему вдохнуть, — Неужели ты не знал? Хотя нет, раз морду свою скрывал, значит, был в курсе, — рассуждает мужчина, проводя кончиком клинка по молочной щеке Красного, довольно отмечая, как тот дёргается, — Скажи мне, зачем ты вступил в орден, если знал, что для тебя это ничем хорошим не кончится?       — Выбора не было, — пыхтит он в ответ, пытается сдвинуть ногу Белого со своей груди, — Я не знал всего, — лицо становится красным от напряжения и на шее вздувается вена.       — Не знал, но лицо скрывал? — щурится мужчина, наклоняясь ближе к парню, заглядывая тому в глаза с покрасневшим белком, отчего радужка кажется светящейся.       — Родители научили… — грозно хрипит.       — Знаешь, Ника, ты мне никогда не нравился и я бы не хотел, чтобы такой выблядок как ты достался Верховному Жрецу, он тоже не лучше. Говорят, если убить «призрака», то сразу родится другой. Так может проверим это? — Белый выпрямляется, заносит клинок над рыпающимся Красным.       Выпучив глаза на мужчину, Ника не мог поверить, что вот таким будет его конец, что его убьёт свой же человек просто из-за редкой внешности. Сердце от нехватки кислорода бьётся медленно через раз и на короткое мгновение кажется, что он помрёт быстрее от удушья, чем от удара мечом в сердце.       Лезвие проходит сквозь горло Белого так неожиданно, что Ника даже глаз не зажмуривает от окропившей его крови. Он хлопает ресницами, поражённо смотря на сползающую улыбку с лица противника, и тот, не выпуская меча из рук, падает рядом с парнем, стеклянным взглядом упираясь в небо.       Его хватают резко за подмышки, ставят на ноги и накрывают чем-то голову, какой-то плотной тканью, чёрной, как сама ночь или вороново крыло, чёрной, как доспехи Ягера. Дышать больно, он, зажмурив глаза, стоит, крепко держась за пояс человека рядом с собой, пытается прийти в норму, насколько это возможно в его положении. Ему надо срочно поднять меч и шлем — битва ещё не закончилась, он слышит как лязгают мечи на фоне и яростные крики мужчин.       — Ранен? — строгий голос Чёрного отрезвляет, он, распахнув глаза, оглядывает троих мужчин вокруг себя, все в чёрных доспехах, все видели его… Опять.       — Нет, — он вздыхает, не зная, что с ним будет дальше. Возьмут всё-таки под стражу и сдадут Белому Ордену? Но почему тогда закрывают его голову от глаз других рыцарей? Разве это хоть чем-то уже поможет?       — Сражаться сможешь?       Сможет ли он сражаться? — «Конечно, только обменяет лёгкие на новые и сразу ринется в бой» — кривится внутренний голос.       — Смогу… — юношеское упрямство не даёт признать свою слабость.       — Тогда надевай и в бой, — голос Клауса удивляет, но ещё больше поражает тот факт, что мужчина подобрал его шлем, пока кареглазый рыцарь закрывал его сорванной тканью со знамени их ордена.       — Не приказывай мне! — из последних сил дерзит, но подчиняется, надевает шлем и, выдохнув, на негнущихся ногах вновь оборачивается на поле боя.       Осталось недолго. Почти все язычники убиты.

· · • • • ✤ • • • · ·

      Густой запах меди, масел и травяных мазей заполнял остывающий вечерний воздух и, проникая в нос, щекотал слизистую с засохшей на ней кровью — ему почти сломали нос, отчего в бою он прилично наглотался собственной крови. Песок тихим шорохом гладил его сапоги, чуть трещащим звуком обиваясь о нижнюю часть поножей. Ужасно хотелось пить и есть, но ещё больше — снять с себя доспех, что при каждом шаге скрипел и громыхал, раздражая измождённое непростым боем сознание.       Почему его не взяли под стражу до боя? Почему не взяли после? Не могло же быть так, что происходящее в той небольшой низине осталось совершенно незамеченным. В голове не укладывалось происходящее. Неужели, никто не скрутит его и не отведёт к командору? Вопросов было так много и Ника совсем не знал, как на них ответить, чтобы этот ответ не показался слишком странным и невозможным.       Он и не заметил, как в середине лагеря с ним поравнялся один из Чёрных. Еле волоча ноги он так и не дошёл до своей палатки, строгий тон рыцаря в тёмном доспехе одним лишь предложением дал понять, что Нику ждут в шатре командира Чёрного Ордена. Ему конец, вот теперь точно конец.       В просторном шатре было тепло, пахло древесиной и яблоками — странная смесь для временного полевого лагеря, где почти у каждого в палатке был только лежак и, в лучшем случае, табурет. Так было у всех, кроме Николауса Ягера. Его шатер внутри выглядел как целый дворец, а не простая просторная палатка, даже у Белых не было такой роскоши. Немудрено, что Чёрные шли обустраивать свою часть лагеря с целым караваном вещей, вот только Нике казалось, что там было больше оружия и прочих военных принадлежностей, чем вот это всё…       На полу были развёрнуты многочисленные ковры, защищающие от песка и холода земли, что остывала в этих краях за считанные минуты после заката, вновь раскаляясь лишь к обеду. В шатре стояла полноценная кровать с многочисленными расшитыми подушками разных форм и размеров, со шкурами, чтобы в ночном холоде пустыни не замёрзнуть.       В углу стоял стол, полный свитков, папируса, перьев и нескольких флаконов с чернилами. На кресле лежала аккуратной стопкой угольного цвета одежда, а сверху небольшой кожаный мешочек. При входе расположилась стойка для доспеха и оружия и Ника точно знал, чьи чёрные латы висели там, уже очищенные от крови и пыли, поблескивая в приглушённом свете свечей.       Рядом со стойкой была даже ширма, расписанная странным и очень сложным рисунком то ли узла, то ли дерева, а может всего этого сразу — это определённо не было чем-то, что одобрили бы Белые или на что прикрыл бы глаза Верховный Жрец — это всё было языческим, принадлежало тем, что с севера, тем краям, откуда пришёл Ягер.       Разглядывая убранство шатра, он не заметил даже командира Чёрных, что всё это время наблюдал за ним, стоя у небольшого столика рядом с ширмой. На столике лежало несколько флаконов из цветного стекла, кувшин с водой и небольшой глиняный таз, в котором плавали различные травы, из которых Ника мог узнать лишь веточки сушёного можжевельника и тысячелистник.       — Спасибо, можешь идти, Тилике, — мужчина кивает тому солдату, что довёл Красного до шатра и кареглазый парень, коротко кивнув, уходит прочь из уюта палатки, — Всё рассмотрел? — хмыкает темноволосый, неторопливым шагом подходя к младшему, что, кажется, совсем растерялся, не в силах связать причину своего нахождения здесь.       — Что ты хотел? — голос уверенный, Ника даже сам удивляется такому тону.       Ему было интересно, но в тоже время боязно, ведь старший мужчина скользил по нему таким хищным изучающим взглядом, что невольно он вспоминал тот инцидент после богослужения. По телу пробегает дрожь, а кончики пальцев начинает покалывать, он почти мог почувствовать тепло рук мужчины на своём теле. Каждый раз, замечая старшего после их поцелуя, он уверял себя, что это бред и он просто поддался своему иррациональному желанию. Жаль, это не помогало избавиться от сжатия губ, когда он непроизвольно имитировал касание чужих.       Клаус останавливается перед ним, заглядывает в глаза — даже будучи в сапогах с небольшим каблуком Ника всё равно был ниже босого мужчины. Сначала он даже чуть хмурится, ведь чувствовать себя меньше кого-то было для него неприятно. Он всегда считал себя отличным воином, прекрасным стратегом, чьи знания попросту пропадают в рядах простой пехоты их рыцарского ордена, а стоя перед Ягером он ощущал себя уязвимым.       — Тебе опасно оставаться одному, — ну почему у него голос должен был быть таким глубоким? Таким манящим? Нике было не понять, а ещё труднее принять тот факт, что несмотря на накручиваемую неприязнь, в которой он убеждал себя, ему было невероятно приятно слушать тембр мужчины.       — Я не был бы один, вокруг полно людей, — упрямится, щуря глаза на лукавую ухмылку мужчины, тому явно кажется препирания младшего забавными.       — И как бы ты смыл всю эту грязь с себя? — старший огибает тело парня и становится за его спиной, Ника даже через доспех чувствует давящую силу германца.       —Я что-нибудь придумал бы, всегда придумывал, — на секунду он жмурится, когда слышит шорох тяжелой ткани, скользящей по земле — Ягер закрыл вход в шатёр.       — Не сомневаюсь, — в голосе открытая насмешка и Нике хочется съязвить, ответить грубостью, защитить свою задетую гордость, но прежде чем он успевает что либо ляпнуть, Николаус снимает его шлем и кладёт тот на землю рядом с его ногами.       — Расслабься, — шепчет он просьбу на ухо, а у Ники каждый белый волосок на затылке дыбом встаёт, а по спине вниз бегут мурашки, и приятно и гадко одновременно, — Я всего лишь помогу тебе снять доспехи, — полное оцепенение сковывает тело и парень не знает, как пошевелиться и что сказать, когда ловкие пальцы старшего расстегивают наручи на его руках, снимая и убирая те в сторону.       Голубой камешек-глаз ворона на кольце мужчины опасно поблёскивает, привлекая к себе внимание любопытных глаз Красного — он никогда не мог побороть в себе любознательность и заинтересованность во всём, что казалось необычным в его глазах, а Ягер был весь необычный, от кольца до лица, от голоса до кошачьей грации и пугающего мастерства в бою — Ника сам видел, как после низины мужчина, легко орудуя тяжеловесным длинным мечом, разрубал противника надвое, будто масло. Ника не мог отрицать, что был восхищён и напуган одновременно.       — Почему они оба пытались убить меня? Я ведь нужен живым, — спрашивает тихо, будучи уверенным, что Клаус не только слышит его вопрос, но и прекрасно знает ответ на него.       — Потому что зазнавшиеся идиоты, — мужчина пожимает плечами и случайно, а может и специально, касается влажной от пота шеи младшего, когда расстёгивает кожаный ремешок, крепящий наплечник к горжету.       Стянув с парня оба наплечника и горжет, с несколькими вмятинами от пропущенных в бою ударов, он подцепляет пальцами табард вместе с кольчугой, и довольно отметив отсутствие сопротивления со стороны Красного, стягивает их с него. Ника с потерянным выражением лица смотрит куда-то в верхний угол шатра, явно обдумывая слова и действия мужчины, прицениваясь и взвешивая их.       — Зачем ты всё это делаешь? — мысль о том, что на самом деле Ягер просто втирается к нему в доверие, чтобы после, уже у Источника, самолично перерезать Нике глотку и закончить ритуал в своё благо, всплывает в голове неожиданно. Он отдёргивает ногу от мужчины, когда тот собирается снять поножи с усталых ног мальчишки, — Ты хочешь сам?!       — Я не хочу тебя убивать, — качает головой темноволосый, понимая причину опасений младшего.       — Но придётся? — фыркает парень и отшатывается от мужчины. Как он мог снова попасть так легко под его влияние? Как он мог так просто поверить, что ему может кто-то добра желать?       — Я говорил, что ты многого не знаешь, — ухмыляется Ворон точно с издёвкой. Неужто и вправду слова парня кажутся ему смешными?       — Ну так пора бы рассказать уже! — голос свой до неузнаваемости грубый, требовательный.       — Сначала сними оставшийся доспех, не хочу, чтобы ты мне запачкал тут всё, — Клаус отходит к рабочему столу, достаёт два серебряных бокала и кувшин с вином. Нике нравится, как виноградная жидкость с мелодичным плеском наполняет бокалы, — Советую тебе помыться, — заметив изучающий его взгляд, серьёзным тоном добавляет мужчина, давя в себе желание улыбнуться из-за смущённо-озадаченного, и в тоже время, по-взрослому строгого лица Красного, — Таз и всё что нужно, рядом с тобой, — он отвлекается на бумаги на столе, чтобы не смотреть на то, как Ника медленно стягивает с ног поножи, сапоги, а после начинает расстёгивать гамбезон.       Раздевшись до исподнего, Ника ступает глубже в шатёр, ближе к Клаусу. Он берёт таз, кувшин и льняную тряпку, усаживается на край кровати, неуверенно опуская вещи на пол и поглядывая на расслабленные широкие плечи старшего мужчины, что сейчас не обращал на него совершенно никакого внимания, даже не отпил ароматного вина из бокала, что держал в руке.       Ника не мог объяснить себе своего подчинения мужчине, не мог понять, почему дал тому снять с себя верхнюю часть доспеха, а теперь спокойно стягивает с себя тонкую белую рубаху, чтобы начать оттирать с себя пыль, пот и кровь с лица и шеи. Пожалуй, дурманящий запах древесины и свежих яблок творил с ним нечто странное и необъяснимое. Вот вроде он и пытался убедить себя, что ведёт себя слишком расслабленно и откровенно рядом с мужчиной, но в тоже время, ничего не мог с этим поделать.       Он скользит взглядом по статной фигуре Чёрного — тот так и стоит отвернувшись, опирается одной рукой на стол. Отчётливо видны линии тренированных мышц под тонкой чёрной рубахой из нежнейшего шёлка — Ника себе такую даже за годовое жалование позволить не смог бы, не говоря уже о жизни до службы Верховному Ордену. У Клауса коротко стриженные волосы, крепкое тело и совершенно нечестно прекрасные руки — из-за закатанных рукавов парень видит, как вены овивают руку до локтя, так и хотелось к ним прикоснуться, но он трясёт головой, смахивая такие отвратительные мысли, что ютились в его голове каждый грёбаный раз, когда он думал о старшем или видел германца.       — Неужели я настолько тебе интересен? — ухмыляется Ягер, обернувшись к младшему в полупрофиль и заметив, что тот почти не двигал намоченной тряпкой по телу.       — Не льсти себе, — стушевавшись, фыркает Ника и начинает усердно тереть кожу, даже немного воды из таза случайно выплёскивает, когда снова окунает туда руку.       Клаус отпивает из своего бокала, опирается бёдрами о стол, бесстыдно разглядывает парня перед собой — мышцы под молочной кожей завораживающе красиво перекатывались, на теле ни единой родинки или родимого пятнышка, совершенно чистый, как первый выпавший снег, что остался так далеко в родных краях. Подсохшие разводы крови на лице и шее парня смотрелись, как рябина на том же самом снегу, а сине-фиолетовые кровоподтеки, точно следы от раздавленных ягод.       — Чего пялишься? — недовольство вырывается наружу вместе со словами, чувство уюта пропадает так же резко как оно появилось — он ощущает себя некомфортно под взглядом старшего.       — Есть на что посмотреть, — ухмыляется Ягер, а после, поставив недопитый бокал на стол, делает шаг ближе к Красному, забирает из стиснутых пальцев тряпку, чуть удивлённо подмечая, что не заметил, когда младший успел снять свои штаны и, прикрыв ими достоинство, обтереть ноги.       Чёрный располагается полубоком за спиной Ники, проводит тряпкой по его напряжённой спине, плечам, заходит круговыми движениями с плечей на грудь, массируя и стирая грязь.       — Ты же знаешь, что это неправильно, — у Ники вся кожа покрывается мурашками от такого обходительного с ним обращения, под сердцем тянет и так и хочется наконец расслабленно выдохнуть, перестать держать в себе лишние вдохи.       — Кто это тебе сказал? — у Клауса голос такой, что вызывает доверие, даже у священника на исповеди нет такого. Тому не хочется открыться и вылить мысли наружу, рассказать, что сделано и что беспокоит, а вот Ягеру хочется.       — Церковь, — он поджимает губы, когда мужчина поворачивает его на себя, стирает засохшие капли крови с шеи и, обмакнув тряпку в воде, начинает смывать с лица грязь, пыль, кровь, чужую, смешанную с Никиной собственной. Отчего это так по-особенному ощущается?       — И ты им веришь? — в голосе мужчины слышна улыбка, а в тёплом свете свечей чуть загорелая кожа кажется золотистой, мягкой, а видные через разрез у ворота рубахи шрамы так и притягивали к себе взгляд, чаруя и искушая своим видом, — Что ты чувствуешь, Ника? — он шепчет это, наклонившись к уху младшего, одновременно стирая красную капельку, скатившуюся в яремную впадинку.       — Твои руки, — дышит глубоко и смотрит, глаз оторвать не может, от изгиба шеи мужчины, от его плутоватых глаз, на дне которых плескался огонь сладострастия и поразительный блеск чуткости к младшему, — Это неправильно, — он прикрывает глаза, выдыхая — ему нужно было хранить самообладание, как бы трудно это не было.       — Разве? — ухмыляется Ягер, неторопливо водя влажной тканью по шее Красного, — Чего ты хочешь? — и снова этот горячий шёпот, что дрожью по телу разбегался и скручивался горячей точкой в центре тела.       — А ты? — губы пересыхают, когда мужчина почти невесомо касается костяшками его адамового яблока и ведёт рукой к челюсти. Дрожь от этого почти, ненамеренного действия расходится по телу, а по загривку бежит табун мурашек.       — Мне стоит это показать? — и снова эта ухмылка, такая плотоядная. Неужели ему нравится так издеваться над Никой? — Сначала скажи мне, что ты чувствуешь? — Он проводит свободной рукой по рёбрам, касаясь кожи лишь кончиками пальцев, — О чём ты думаешь, Ника?       —Я… — он сдаётся, наклоняет голову чуть набок и заглядывает мужчине в глаза, — Я вспоминаю твои руки у себя на теле, когда мы… целовались, — признание даётся на удивление легко, будто так и должно было быть, будто это не было грехом, будто не скажи он это — сгорел бы изнутри от огня и чувств.       — Здесь? — Клаус касается его талии, гладит, наблюдая за реакцией младшего. Ему нравилось, как трепетали ресницы, как шаловливый язык парня пробегался по губам.       — Чуть выше… — шёпот срывается с губ вместе с выдохом, а тело становится точно оголённый нерв от почти невинных ласк мужчины.       Чёрный ведёт рукой выше к груди, проводит по дугам рёбер, дышит, склонив голову в левую ключицу младшего, проводит носом по плечу к шее, вдыхая аромат лечебных трав — Нике чертовски идёт запах леса и полей, всего того, чего не сыскать было на выжженной земле, возможно, оттого так и дурманило.       Красный дышит глубоко, стараясь успокоить бешено бьющееся сердце, но стоит старшему провести едва касаясь губами по шее у артерии, он уже не может сдержать дрожащего выдоха.       — Твои губы… — с каждым сказанным словом шёпот всё тише, а кожа всё горячее от касаний, кажется вот-вот поплавится.       — Да? — жаркий выдох за ухом сносит к чертям все предрассудки.       — На моих, — Нику мучает сильнейшая жажда, жажда по губам мужчины, по его рукам и тому огню, что разгорается в них, сливаясь в единое большое пламя, не обжигающее, но по-прежнему пугающее и опасное.       — Так? — придерживая его голову, спрашивает мужчина прежде, чем коснуться губ белоснежного в мягком поцелуе. Он сминает нижнюю губу парня, немного оттягивает её и, отпустив, проводит языком от уголка до уголка, ловя ртом рваный выдох партнёра.       — Да… — довольная улыбка расползается на лице и он тянет руку к лицу мужчины, чуть изгибается в его руках, чтобы дотянуться получше и коснуться насмешливых губ своими, на этот раз сливаясь с мужчиной в жаркой пляске языков, что движутся в такт чадящей свече на столе. Ника сдался добровольно без боя в руки мужчины и, чувствуя его углубившееся дыхание, язык в своём рту, был готов хоть тысячу раз подряд так сдаваться, лишь теснее прижимаясь.       Тряпка падает с плеском в таз, нарушая невнятный звук лагерного вечера из-за предела шатра. Клаус сгребает стройное тело в свои крепкие объятия, утягивает Нику на себя, заставляя того полностью лечь сверху. Исподнее, прикрывавшее младшему естество, летит прочь в сторону стойки с доспехами и Ягер не может сдержать восторженного мычания, видя полностью обнаженное молочное тело на себе.       Контрастность ощущений от нагого тела на одетом была распаляющей, опьяняющей, но Ника не чувствовал ни капли стеснения. Ему хотелось, чтобы его трогали, чтобы целовали и, в конце концов, смотрели с таким обожанием, как это делал Ягер. Хотя, по правде говоря, он чувствовал, что не потерпел бы таких голодных взглядов ни от кого более.       Их кроет сильнейшей волной, сносящей каждый внутренний зажим, раскрепощая и открывая друг для друга в неожиданном и совершенно новом свете. Пожалуй, раньше ни один из них не чувствовал себя настолько увлечённым и нуждающимся в другом человеке, настолько жадным до прикосновений, взглядов, вдохов и выдохов.       Клауса кроет от горячего тела младшего, от его уверенных рук на своих плечах, груди, скулах. Он мычит от удовольствия, стоит Нике поёрзать на нём, провести губами по подбородку и острой челюсти, оставить влажные следы под ухом. У младшего великолепно гибкое, стройное тело, безумно отзывчивое к каждой ласке, каждому поцелую и сжатию. Клаусу нравится сжимать его бока, бёдра, ягодицы, нравится, как ластится к нему парень, требуя большего.       Ника пленник, годами изголодавшийся по не-вкушённому раньше чувству, по теплу чужого тела, по той страсти, что в силу ситуации обходила его стороной. Он натрогаться не может, когда стягивает со старшего шёлковую рубаху и гладит сильное тело. Он не знал, как правильно, не знал, как сам бы хотел — ему не приходилось пробовать.       Он лижет шею мужчины, кусает под кадыком несильно, но ощутимо — достаточно, чтобы Чёрный сильнее сжал его ягодицы чуть разводя в стороны. Нике нравится вдыхать пряный запах старшего, нравится чувствовать мягкую кожу под языком, когда он проводит им по ключицам старшего и втягивает кожу, оставляя на ней темнеющий след.       Быть подмятым под мужчину оказывается пугающе волшебно, ведь будучи прижатым к шкурам на кровати, придавленным и сжатым в объятиях, он содрогается от чувства защищённости и нужности. Клаус дарит ему всё то, чем Ника столь долго был обделён.       Яркие засосы на молочной коже пробуждают в мужчине страшнейшего собственника, ему было важно усыпать всё тело младшего своими метками, присвоить, забрать у того любую постороннюю мысль, кроме себя. Ника не сдерживает вздохов, стонов, он изгибается в руках мужчины, когда тот лижет нежно-розовые бусинки сосков, сжимает их губами. Стиснув один зубами, Клаус играет со вторым пальцами, щипает и упивается поскуливаниями сверху.       У Ники всё звёздное небо перед глазами, звон тысячи церковных колоколов в ушах, когда старший выцеловывает своё заклинание на внутренней стороне бедра, втягивает кожу, оставляя и там алеющий след. Попроси его мужчина сейчас принести себя в жертву, Ника согласился бы, не раздумывая пошёл бы добровольцем, лишь бы чувствовать горячий рот Чёрного на своей плоти, а его длинные пальцы на своих ягодицах и между ними.       Ароматное цветочное масло щекотно скатывается по пальцам к кисти руки, но у Ягера есть забота поважнее — он сцеловывает с розовых щёк парня слёзы, когда тот в немом крике раскрывает рот и инстинктивно пытается уйти от тянущего чувства внутри — три пальца с трудом двигаются в узости младшего.       — Тише, я не причиню тебе вреда, — шепчет Ягер, замерев над бледным юношей, чья кожа покрылась испариной, а руки дрожали обнимая Ворона вокруг шеи. Клаус не смел продолжить готовить партнёра, пока тот сам не попросит, пока не поцелует его, давая тихое разрешение на продолжение.       Ника верит. У него нет причин не верить старшему, чьи руки так заботливо держат его, чьи губы так кружат голову и от чьих холодных, но столь завораживающе искренних глаз дух перехватывает. Он потирается о подбородок старшего носом, шепчет просьбу продолжать и полностью забывается в переполняющих его чувствах.       У Ягера внутри всё разрывает от немого восхищения, от отзывчивости и полного доверия со стороны Красного, что тот сам тянет руки к поясу штанов Клауса и приспускает их вниз, гладит подтянутый живот и касается лишь кончиками пальцев налитой кровью головки, требующей большего внимания, чем простое осторожное касание.       Внутри Ники жарко, узко, пленительно. Он входит медленно, мало-помалу проникая и давая привыкнуть младшему к себе, к непривычному ощущению заполненности. У Ники дух перехватывает, когда Клаус задевает в нём нечто столь чувствительное, что парень вмиг может излиться. Он отчаянно хватается за плечи мужчины, отдаваясь полностью тому во власть, лишь бы не терять столь нужного тепла и крепких рук, держащих его от падения во мрак.       Толчок за толчком, Нике всё больше кажется, что он подписал контракт с Чёртом за муки в сладчайших из ласк. Ягера слишком много и отчаянно мало одновременно. Красный царапает старшему спину, кусает его плечи, присасывается к горлу, точно кровопивец. Ему не наслушаться тяжелого дыхания, низких рычаний и звуков их поцелуев.       Клаус меняет их положение, задирает ногу младшего себе на плечо, целует щиколотку, икры, нежную кожу под коленкой, целует везде, где может дотянуться, везде, где есть хоть малейшее свободное от засосов и укусов место. Он прижимает колено парня к его груди, открывая его для себя ещё больше, наваливается сверху, впивается зубами в тонкую ключицу, слизывает выступившие рубиновые капельки.       Ника глаза закатывает от ощущений, почти воет, не в силах сдержаться, когда раз за разом Ягер задевает в нём ту точку, от которой перед глазами искры, а по телу проходит разряд наслаждения, смешанный с тянущим чувством слабой боли.       Раскрыв рот от удовольствия, он содрогается всем телом, сжимая возбуждение мужчины в себе, изливается меж их телами, дёргаясь и выгибаясь от лавины облегчения. Медленные, растянутые толчки Ворона спирают и без того сильно сбитое дыхание, продолжая стимулировать сверхчувствительное нутро после оргазма.       Ника кривит рот, извивается, то хватаясь, то отталкивая старшего от себя. Он находит успокоение лишь когда чувствует горячее липкое семя мужчины в себе, слышит его низкий стон и задыхается от тяжелого тела, полностью придавившего его к кровати.       Они лежат, сплетённые в завершении их пылкого и неистового танца любви, желания и чего-то, чему они бы не могли найти названия, чего-то, что было им доселе не знакомо.       — А что дальше? — спрашивает он охрипшим от стонов голосом, когда отдышавшись, Ягер ложится рядом и прижимает его к себе, укладывая голову младшего на плечо.       Клаус перебирает его белоснежные пряди волос, смотрит в тканевый свод шатра, мерно дыша и слушая их слитное сердцебиение. Уморённые ласками, они оба пребывали в неком ином мире, в мире, где были только они вдвоём, в мире, который одним лишь усталым вопросом смог разрушить «призрак».       — Ничего, — Клаус проводит кончиками пальцев по плечу парня, тот вздрагивает, но жмётся к мужчине лишь сильнее, чувствуя, как постепенно остывающее тело вдруг начинает мёрзнуть.       — Вот так вот просто — ничего?       Имел ли старший в виду, что после этого между ними ничего не изменится, что они просто поддались минутным чувствам, что после этого они продолжат жить «незнакомцами»? Или он имел в виду общее осуждение их выбора партнёра? Вероятнее первое. После завоевания Источника они разойдутся как в море корабли. Ника, если повезёт, через два года закончит службу и, вернувшись в родные края, продолжить жить, всю оставшуюся жизнь скрывая своё лицо, а Ягер останется до самой смерти командиром Чёрного войска — такой у Чёрных контракт.       — А что бы ты хотел? — Клаус спрашивает чуть отрешенно, но Ника поклясться может, что слышал в его голосе действительный интерес к своим желаниям.       — Не знаю, — он пожимает плечами, обнимает мужчину поперёк груди, — Мирной жизни? — осторожное предположение о желании о несбыточном.       Клаус молчит, смотрит в потолок и молчит, даже рукой перестаёт двигать, поглаживающей плечо парня. Зря, пожалуй, Ника сказал это вслух. Ягер прав — их ничего не ждёт, у них вдвоём не будет ничего, после этой ночи у них не будет ничего общего.       Ничего. Это понятно и просто, даже правильно наверное, но тем не менее, бьёт под дых, злит и раззадоривает желание взвыть от несправедливости. А что он хотел? Что у них всё будет хорошо? Что будут жить-поживать да добра наживать? Такое бывает только в сказках, но никак не в жизни. То, что между ними было, та страсть и ничего большего, просто не могло быть большего. Ника попросту чувствовал привязанность к своему первому любовнику — ничего большего.       — Сам знаешь… — ответ растянутый, уклончивый и Ника не уверен, что старший проделал тот же мыслительный процесс, что и он сам. К сожалению, невозможно заглянуть другому человеку в мысли, понять его. Возможно, у них изначально были разные мысли, чувства и планы в отношении друг друга. Ника не в праве судить. Ничего.       — Да… — тянет, стараясь скрыть невесть откуда взявшееся разочарование, стараясь не обращать внимания на то, как сжимается его сердце и как сильно стучит серая мышца невозмутимого Ягера — сейчас и без того хорошо…