The Phoenix

      Сильный запах соли и морских водорослей бил в нос и проникал так глубоко, что ощущался даже на кончике языка, даже слюна обрела вкус морского дна, и это странно, ведь там, где они шли, не было ни моря, ни какого-либо другого водоёма, лишь сухая земля и мощные возвышения гор песчаника. Там, у самого подножия горы был занесённый золотистым песком вход — узкий и, судя по-всему, туннелевидный.       Впервые за долгие месяцы, Ника увидел живые деревья, немного, но они уже бесконечно радовали глаз. Чарующие лиственницы незнакомого сорта украшали собой вход в пещеру, куда с трудом протискивался один человек — приходилось идти боком. Неизвестно, что ждёт их впереди — есть ли в глубинах горы, там, где предположительно находится Источник, оставшиеся язычники, что охраняют свою святыню? К сожалению, это был не единственный вопрос, которым задавался парень.       Воздух внутри туннеля был точно заряженный током — волосы от него вставали на теле дыбом и по коже пробегалась лёгкая щекотка, что чуть больнее ощущалась на ярких следах после их с Ягером ночи. Два дня назад, он так и не остался под крылом Ворона, едва мужчина заснул, Красный поднялся с ложе и, напялив на себя лежащую на стуле чёрную одежду и вуаль с бархатистым головным убором, поскорее смылся из богатого шатра. Нельзя сказать, что его жалкий побег оказался незамеченным — у шатра крутилась свора приближённых Клауса, которые, пускай и не сказали Нике ничего, наверняка доложили о перемещениях парня на утро.       Почему он сбежал? Наверное, виной тому непонятное, но сильно угнетающее чувство сильнейшего разочарования. Абсурд — и Ника это прекрасно понимал, но он никогда не мог контролировать свои чувства и совершённые под их влиянием действия. Если появилось желание уйти — уходи. Ну вот он и ушёл. Даже не рискнул целовать мужчину напоследок, хотя руки чесались прикоснуться ещё раз к теплу сильного тела, а губы жаждали ласк.       Уходя, он всё никак не мог избавиться от мысли о своей возможной кончине — силу Источника можно получить лишь принеся ему в жертву белоснежного, такого как Ника, такого, каких не сыскать на многие миллионы людей. Эти страшные слова, произнесённые германцем, пульсировали в висках и тянули в затылке — вот оно, что значит быть ключом — это значит быть жертвенной овцой для властителей мира. Всё остальное, сказанное старшим, когда дремота стала утягивать того в свои ласковые объятия, меркло на фоне угрозы смерти.       Ника сбежал от Чёрного в свой шатёр, где его ждали сонные товарищи. Те явно не оценили чёрного наряда сослуживца и отсутствия его доспехов и даже меча, но учтиво промолчали, заметив потерянное состояние парня, что, опустившись на свой лежак, так и остался на долгие минуты сидеть, обняв руками голову.       Лишь когда младшие заснули, Стефан уточнил, какого лешего произошло и почему на Красном воронья рубаха, пахнущая треклятыми свежими яблоками и древесиной. Было крайне неловко говорить, что его вещи после боя были в таком ужасном состоянии, что командир Чёрных пришёл ему на выручку. И пускай это была неумелая ложь, но это было лучше, чем признаться в своей греховной связи с мужчиной, особенно с тем, кто спокойным голосом рассказывал Нике о мерзком ритуале, что будет проведён с «призраком», как только его обнаружат. Стефан бы не оценил такого поворота событий, да и остальные орденцы тоже, вот только Нику смущал и злил больше сам факт неучастности Ягера в его судьбе, чем сам факт их неправильной связи.       Невесть откуда взявшаяся вода омывает ноги у самого конца длинного узкого туннеля, и это чувство холодной воды, проникающей во внутрь сапог через изношенную кожу обуви, выдёргивало обратно в реальность. Мотнув головой, чтобы оглянуться на топчущихся за ним рыцарей, Ника поджимает губы и наконец выскальзывает в свет внутренней полости горы, что казалось совершенно иной внутри, словно здесь был другой мир.       Внутри было влажно, в отличии от остальной пустыни, и в горе действительно оказывается некое подобие руин, о которых говорили Белые. Старые руины были будто просто занесены песком много веков назад и теперь скрывались здесь от людских глаз. В своеобразном каменном полуразрушенном своде храма было огромное отверстие — след от обвала потолка — но при этом, Красный был уверен, что это невозможно. Снаружи вся гора казалась занесённой песком и там в априори не могло быть дыры, а тут на тебе — свод потолка, через которое виднеется яркое голубое небо. Невероятно — другого слова не подобрать.       Оглядывая полуразрушенное подобие зала, парень вдруг понимает, откуда был столь сильный запах моря — по всему полу, между обломков былых величественных колонн и бывшего потолка, была вода, зеленоватая от водорослей и, несомненно, безумно солёная — морская. По обломкам былой роскоши рос мох и мелкие кустарники незнакомого ранее вида, также в зале росло несколько раскидистых деревьев, чьи сочные листья горели на солнце изумрудами и хризолитами — ярко и насыщенно.       На немногочисленных сохранившихся опорных колоннах можно было разглядеть замысловатые рисунки язычников — сложные плетения, узлы, корни и необычную смесь северного рунического письма, с изгибистыми растяжками мелких букв южных, пустынных языческих племен, против которых они столь зверски боролись. А всё ради чего? Ради завоевания Источника. Ради долголетия и почти бессмертной жизни Верховного Жреца.       Теперь языческая святыня принадлежала им, осталась только жертва. Остался только он.       Резкий громкий крик из глубины зала напугал парня, заставив выхватить из ножен меч и встать в боевую стойку — уже чистые доспехи с оружием принесли ему ранним утром перед тем, как они покинули лагерь. Из-за сильного эхо в помещении создавалось ощущение, будто на них двинется целое войско язычников в песчаного цвета одеждах, да только из-за обвалившихся камней на трясущихся ногах выползает седовласый старик. Тот кричит и машет палкой в разные стороны будто и не видя их вовсе — старик был слеп.       Жалость.       Сильнейшее чувство жалости к этому человеку пронизывает тело молодого рыцаря — старик был последним хранителем этой святыни, последним, кто мог бы встать у них на пути, будь у него чуть больше могущества, волшебства или ещё чего-нибудь такого. Вот только стрела пронзает его грудную клетку раньше, чем седовласый сможет хоть по кому-то попасть этой жалкой палкой или произнести хоть одно внятное слово — стрела проходит в сухое тело старика по самое оперение и тот падает на землю тяжелым грузом. Кажется, ещё с минуту в зале мерещится свистящий звук полёта и глухого звука падения.       — Жалкое зрелище, — фыркает Белый рядом с парнем, в руках, у того большой золотой кубок, инкрустированный драгоценными камнями и с выгравированными инициалами Верховного Жреца — в этом кубке святейшему доставят воду из Источника — говорят, она даже без ритуала с «призраком» даёт силы и здоровье, но долголетие, конечно, не дарит, не говоря уже о бессмертии.       — Он защищал свою святыню, такие люди заслуживают уважения, — голос германца раскалённым железом вливается под кожу, жаля и причиняя ощутимую физическую боль, яркие засосы и синяки пульсируют на коже, и Ника напрягается, не зная, как себя вести, язык так и чешется сказать хоть что-то.       — Он язычник, Ягер, к таким нет уважения, они заслуживают расправы, — шипит Белый, оглядываясь на последних протянувшихся через узкий вход рыцарей, — Лишь вера в Единого Бога заслуживает уважения и только ему и его пастве принадлежат все святыни мира, вся их сила, — он разводит руками и, не скрывая сальной ухмылки, идёт в глубь зала, туда, где слышится тихое капанье воды.       — Но эту святыню испокон веков охраняли язычники этих земель. Мы завоеватели, но никак не исконные хозяева, — вмешивается кареглазый Чёрный, кажется Тилике, и голос у него такой холодный, точно сталь, он был явно недоволен словами Белого, что замещал своего гроссмейстера.       — За такие слова можно и языка лишиться, солдат, — Белый, точно змея, сквозь зубы произносит свои слова, гневно смотрит на смелого Чёрного, — Или это измена? — ещё чуть-чуть и фанатичный мужчина отдал бы приказ своему лучшему лучнику выпустить стрелу прямо между глаз рыцаря в тёмном. От этого Красный непроизвольно охает, во все глаза смотря на происходящее.       — Со своими подчинёнными я разберусь сам, — грубо, властно и с нескрываемой угрозой говорит Ягер, даже не поворачивая головы на Нику, будто тот и не стоял, пускай и по чистой случайности, рядом с ними и не слушал весь этот ядовитый разговор орденцов.       Нике было обидно, что его вот так вот в упор не замечают. Неужели, он действительно стал, или скорее всего, изначально был, пустым местом? Или Николаус просто так сильно обиделся на поведение младшего, его трусливый побег и нежелание просыпаться в объятиях мужчины?       Ничего. Их ждёт ничего. И Ника даже сейчас неустанно повторял это себе, убеждая и напоминая, что и германец это прекрасно знал и понимал, а от того и не должен был держать обиды на младшего.       — Ну так разберитесь, Ягер, — отмахнувшись, шипит Белый, а после, торопливым шаркающим шагом уходит вперёд, не дожидаясь ответа от Чёрного.       Источник оказывается действительно великолепным, завораживающим и совершенно волшебным, в нём было всё именно так и даже лучше, чем парень мог себе представить. Выложенное из камней разного сорта и размера колесо, отдалённо напоминающее мост, было достаточно большим и поросшим густым титанитовым мхом. Из центра конструкции по острому краю центрального камня вниз спадала, капля за каплей, хрустально чистая вода, звонко разбиваясь о прозрачную гладь в небольшой чаше на камне, с высеченными на нём рунами и завитками южан.       Полностью захваченный живописностью языческого источника, Ника и не заметил, как подошел ближе и протянул руку к воде у подножья камня. Резкий удар рукоятью меча по запястью заставляет отдёрнуть руку и обернуться на удивлённых его поведением рыцарей всех орденов, те глазели на него, точно на сумасшедшего. Да и это неудивительно в общем, ведь следуя внутренней тяге в Источнику, он сам вперёд Белых оказался у самой священной части всего этого древнего храма, всей этой пустыни.       — Что, Призрак, руки сами тянутся принести себя в жертву ради нашего Верховного? — сальная ухмылка расползается по лице старшего из Белых, тот щурит довольные хитрые глаза на парня и тянется рукой к кинжалу на поясе.       У Ники сердце чуть не останавливается, а после чуть не выпрыгивает из груди. Неужели, весь их путь от лагеря до Источника этот человек, вернее его гнилое подобие, знал о нём? Глаза расширяются от ужаса, он непроизвольно смотрит на Ягера, ища поддержки и не находя её в льдистых глазах северянина, а после, переводит взгляд на своих ближайших сослуживцев. Судя по лицам мужчин, те явно не знали о натуре своего товарища, не знали, как вести себя и реагировать на подобную новость.       — Но… — он не может и слова нормально выдавить из себя, лишь сжимает рукоять меча крепче в руке и отступает на шаг, тем самым доказывая поражённым и неверящим орденцам, что он действительно последний недостающий элемент всего похода.       — Взять его! — дикий липкий страх связывает ему руки и язык после слов Белого.       Первые несколько секунд он даже рыпнуться не может, просто позволяет двум мужчинам завести руки себе за спину, выпускает из заломленных рук меч и тот со звонким лязгом падает на камни в ногах. Сердце как ненормальное бьётся в груди, грозясь проломить рёбра. В голове пульсирует лишь одна мысль — спастись. Как угодно это сделать, но спасти свою шкуру, остаться в живых.       Почему он помедлил? Зачем дал себя скрутить и опустить на колени? Злость на самого себя когтями дерёт изнутри, расцарапывает всё живое, пробуждает внутри невиданный резерв сил и с каждой секундой всё сильнее распаляет огонь желания бежать, вырваться.       Он дёргается, рычит и тянется что есть сил прочь от рук Белых, но те крепко держат его, тащат к каменному кольцу Источника — его кровь будут мешать со священной водой. Кажется, у Верховного Жреца всё-таки будет ещё пара десятков, а то и целая сотня дополнительных лет жизни. Лета жизни, забранные у него, у Ники, у глупого белоснежного.       — Пустите меня! — он орёт изо всех сил, в ужасе смотрит на жалостливые взгляды сослуживцев, но никто из товарищей не встанет на его сторону, никто не защитит друга от предстоящих зверств. Они лишь во всю глазеют на происходящее, даже рук на древках своих мечей не держа.       Он совсем один и ему чертовски страшно, ведь никто, никто из Белых не подарит ему простой смерти, его помучают в своё удовольствие ведь…       — Не каждый день белоснежных убиваешь, — лыбится мужчина и играет с кинжалом, что переливается всеми возможными цветами и их оттенками на солнце, проникающим через разрушенный свод потолка.       Какая ирония, что такого редкого и дорогого мутанта как он, будут резать столь дорогим оружием, инкрустированным редчайшими из драгоценных камней, выкованным специально для такого случая, даже рукоятка соответствующая — белая, из слоновой кости.       — Не трогайте меня! — голос срывается от яростного крика, кажется, от напряжения даже капилляры вот-вот полопаются в глазу и белок заволочёт кровью.       Кости запястий жалобно скрипят от сильного сжатия, пугая возможным переломом. Дыхание спирает на раз и ужас не скрыть в глазах, когда с него показушно стягивают шлем, бросая тот куда подальше. Белоснежные пряди падают на глаза, мешая видеть перед собой людей, что возвышаются над ним горделивыми статуями. Хочется выть от обиды и безысходности ситуации. Он не заслужил такого к себе обращения.       На него смотрят, как на дикое животное, дорогого экзотического питомца, очередного зажравшегося монарха. В толпе рыцарей слышатся поражённые вдохи вперемешку с восхищением, ведь Ника буквально выглядел так, будто сошёл со страниц легенды об Источнике — той лживой, неясной истории, по которой он сам не мог даже предположить, что быть ключом значит лишиться жизни. Получается, зря его с детских лет учили прятать лицо — всего одна ошибка и вот он теперь — стоит на коленях на волоске от смерти.       А ведь он так хотел жить.       Волна отчаянья сбивает все мысли, бурным потоком вынося те прочь из головы. У него внутри растёт из отчаяния и страха давящая злость, под рёбрами клокочет ярость и впервые он чувствует сильнейшее желание убивать. Ему хочется видеть, как будет страдать этот смеющийся ублюдок в белой рясе, как исказится его холеное лицо в гримасе нестерпимой боли, Ника хотел слышать, как тот будет вопить и молить о пощаде. Ах, если бы у него только была возможность, хоть один крохотный шанс.       — Брось, Ника, не рыпайся так. Всё равно ничего этим не добьёшься, — скачущий хохот мужчины заставляет парня сжать крепко пальцы в кулак и закричать из последних сил голосовых связок, чувствуя, как те натягиваются и горят огнём от боли, казалось, вот-вот разорвутся.       К нему подходят ближе, берут за подбородок и заставляют смотреть в глаза, такие насмешливые, отвратительно болотно-зелёные. Нике дурно от мускусного запаха, исходящего от рук старшего из Белых, хочется сблевать тому в ноги, он даже чувствует вкус желчи у себя на языке. Тонкое лезвие кинжала проходится по щеке, по небольшому шраму на ней, раскрывая тот вновь. Жжётся, рана на лице так сильно жжется! Он кривится от боли, загнанно дышит пытаясь не двигать головой, лишь бы не напороться на острое лезвие сильнее.       С ним играют с довольной улыбкой, демонстративно, под вдохи и редкий едкий хохот Белых рыцарей, срезают ремешки на наплечниках и те падают наземь, открывая ныне незащищённые плечи к новым порезам. Маниакальная улыбка на лице Белого злит, Ника пытается дёрнуться ещё раз, посильнее, но плечи пронзает резкая вспышка, от которой он глухо стонет.       — С тобой так приятно играть, — шипит мужчина, проводя лезвием под кадыком парня, — Здесь будет последний надрез. Тонкий, идеальный, — Нике тошно, страшно и до сводящего чувства одиноко.       Он выцепляет за спиной Белого знакомые лица. Неужели всем наплевать? Серафим стоит отвернувшись и задрав плечи — бедный мальчишка никогда не любил жестокость, вот только, как и у самого Ники, у него не было иного выбора. Стефан с каменным лицом смотрит на издевающегося Белого, но никак не на парня, чьё лицо было заляпано кровью, что точно брусника на снегу, до невероятного ярко смотрелась на нежной коже.       И Ягер. Его Красному никогда не разгадать, не понять, о чём тот думает. В глазах мужчины нет эмоций, на его спокойном лице нет чувств, он просто смотрит на всё творящееся перед ним, как на обычное дело, будто не его любовника, пускай и одной ночи, резали по-маленьку, будто наигравшись, не его человека убьют.       — Смотри на меня! — требовательный скрипучий голос Белого оглушает, раздавшись над самым ухом.       Удар по голове навершием кинжала рассекает старую рану на брови. В ушах стоит такой шум, что Ника чувствует, как пульсирует вздувшаяся за ухом венка. Его бьют коленом под дых, заставляя хватать воздух ртом, точно выкинутой на берег рыбе. Белый смеётся над ним откровенно и самодовольно, отходит всего на пару шагов, разводя руками, когда держащие Нику мужчины тянут его руки, вырывая из груди очередной крик.       Едва от голоса остаётся только хрип, а мучители отвлекаются от него, хохоча над бессилием парня, Ника решается на отчаянный шаг — он резко дёргается вниз, рискуя вывихнуть себе оба плеча или вовсе сломать обе руки в локте или двух местах сразу. Вот только ему плевать, он и без рук будет за себя сражаться и уж если им нужна жертва, то пусть поборются с ним, пусть переломают ему все кости, выбьют все зубы, выдернут каждый белый волос на голове — он не сдастся, пока в теле будет хоть капля сил, пока не перестанет дышать. Пускай назовут безумцем и идиотом, но склонять голову на отсечение он не собирается.       Вырваться получается с трудом, он чудом избегает серьёзной травмы плечевого сустава, но, вероятно, получая растяжение связок — тянущая боль мигом захватывает весь плечевой пояс.       Всё тело ноет, особенно беспокоит левая ключица — возможно, в ней есть трещина. Он отшатывается ближе к стене, зверем смотря на бывших соратников.       В это время его могли с лёгкостью поймать, да только клинки Чёрных преграждают рыцарям путь, не давая и шага ступить ближе к тяжело дышащему парню. У Ники в глазах двоится с пару мгновений, пока он сосредотачивается на командире Чёрных, что стоит невозмутимым, гордо вздёрнув подбородок. Почему он казался таким отрешённым? Отчего выглядел так, словно ему было наплевать на хрипящего в рваном дыхании Красного? Но тогда почему его солдаты так себя повели? Почему они не сделали этого раньше?       — Какого чёрта, Ягер, что творят твои солдаты?! — рявкает Белый, видя, как несколько рыцарей в тёмном окружают Нику, защищая его от остальных орденцов, пускай те и не рисковали делать шаг без приказа.       — То, что должны, — хмыкает германец на разъярённые вопли, но глаза на Красного не поднимает, смотрит перед собой, будто был один во всём полуразрушенном храме, будто был здесь не в первый раз и его больше не поражал масштаб и былая пёстрота языческих росписей на настенных плитах, будто… Будто… Ника не знал никаких остальных «будто», не мог собрать мысли в одно целое.       — Что ты задумал? — шипит Белый, жестами руки отдавая своим приказ не бездействовать и достать для него «призрака», — Это предательство?       — Единственный, кто из нас предатель, так это ты, — внутри всё переворачивается от такого тона мужчины, он точно резал словами воздух, ещё чуть-чуть и заденет живую плоть.       У Белого на лице сменяется целый спектр эмоций, от удивления до разочарования и пугающего своей силой гнева — чувство, что считалось непростительным грехом в глазах Единого Бога.       — Убить их! Всех до одного! — рявкает Белый, а сам скорее отходит в сторону, чтобы не попасть под раздачу, чтобы Николаус не успел его ранить, не успел отобрать у него столь бережно хранимую жизнь, ради сохранения который этот святоша был даже готов на предательство Верховного Жреца.       И почему приближённые к высокопоставленным тварям люди, мало-помалу сами становятся гадкими и нечестными, готовыми на всё, ради власти? А ведь раньше этот человек славился своим благоразумием и добротой, ещё тогда, много лет назад, когда Ника только поступил на службу. Алчность и власть дурманят голову хлеще любой выпивки, любых курительных трав или даже обжигающей страсти.       Лязг стали и крики мужчин быстро заполняют собой пространство и больше нет в этих руинах и крохотного уголка, где не слышались бы звуки сражения, куда не затекла бы тонкой струйкой кровь, что, смешиваясь с солёный водой, вспенивалась и шипела.       Они резали противников не жалея, рубили, будто те были скотом или простым куском мяса, а никак не живыми людьми. Тех, кого получилось свалить с ног на землю, топили в неглубокой солёной воде или просто перерезали шейную артерию — тогда кровь высокой струей взмывала вверх, заливая собой всех рядом стоящих.       Чёрных в несколько раз меньше, чем остальных цветных орденов и, какими бы мастерами они не были, количество всё равно давило на них. И минуты не проходит, как парень остаётся один в окружении бывших соратников, мужчин, с которыми выпивал и буквально ещё два дня назад сражался на одной стороне против языческого войска. С ним рядом нет ни одного Чёрного, никого, кто смог бы разделить с ним схватку против «своих».       У него не было меча, тот так и лежал на земле всего в паре метрах от него и, казалось бы, можно было дотянуться рукой, но вот только взмах меча бывшего соорденца заставляет отшатнуться подальше от орудия, чтобы избежать сильного удара, грозящего потерей головы. Замах за замахом он уклоняется как может, хрипит пару раз просьбу перестать, вот только рыцарь в красном табарде непреклонен и верен Верховному Ордену.       Парень поднимает по возможности с земли камни, кидает их в надежде отвлечь рослого мужчину, но тот совершенно не реагирует на это, у того словно пеленой заволокло глаза, он точно под гипнозом надвигался на Нику.       Запах моря, смешавшийся с медным запахом крови, будоражит нервные окончания, раздражая и снося крышу окончательно. У Ники плотная мутная пелена перед глазами, он бросается на противника, ведь нет смысла отступать дальше, рано или поздно, он упрётся в стену и тогда гибель будет неизбежна.       Повалив с короткого разбегу мужчину наземь, он вдавливает тому глаза в череп, проталкивая большие пальцы так глубоко в глазницы, как только может, еле держится, сидя на бёдрах Красного, что дёргается и ревёт, точно взбешённый кабан от адской боли. Над головой буквально свистят стрелы, звенят клинки из чёрной стали — каждый солдат Ягера встал против других орденов, каждый посчитал своим долгом помочь белоснежному мальчишке.       Почему? Почему они погибали за него? Почему, в накрывшем всех безумии, они пытались отбить меткие стрелы и замахи блестящих серебром мечей? Почему так долго ждали и не прекратили это ад до того, как он начался? Думать было невозможно. Не тогда, когда скатившись с тела Красного, он чудом отбивается чужим мечом от атаки низкорослого мужчины в Синем.       Это безумие. Самое настоящее безумие и виной ему Источник. Он будто усиливал чувства людей и их намерения. Иначе не объяснить той ярости, с которой мужчины поднимали оружие против своих товарищей — краем глаза Ника заметил, что некоторые в цветных табардах сражаются друг с другом, а не с Чёрными. Сила Источника также объясняет то странное тепло, мелкими искрами проходящее по коже и сворачивающееся в поджелудочной, это объясняет парадоксальное желание посмотреть на Ягера, хоть на секунду выхватить его грозный образ в толпе солдат.       — Сдавайся, Ника, тебе некуда бежать! — голос Белого за спиной заставляет застыть поднявшегося на ноги парня, сердце в очередной раз сбивается с ритма и теперь начинает биться то непозволительно медленно, то настолько быстро, что пульсация возникает во всём теле, особенно на висках и меж ключиц, где пряталась царапина от клыков Ягера.       — Нет! — свой голос, сиплый и совсем чужой, почти не слышный в буйстве боя. Он стоит, сгорбившись, а ноги точно корнями прирастают к земле не давая возможности ступить.       — Значит, выбираешь мучительную смерть? — Нике так и хочется огрызнуться, мол, она и так была бы мучительной, вне зависимости от того, будет ли он бороться или нет, что собственно он и цедит в ответ Белому. Мужчина оглядывает толпу, медленно надвигаясь на Нику с прямой угрозой в глазах.       — Ну так умри же!       В руках у Белого был кинжал и парень был уверен, если он не сдвинется с места, то этот кинжал окажется в его груди, проткнёт серую мышцу, заберёт его существование. Вот только в итоге не его сердце протыкают, не в его грудину входит длинное лезвие по самую рукоять.       Ягер.       Мужчина закрыл его собой, принял удар на себя. Животный ужас от осознания больно бьёт под дых и он не может сдержать рвущийся наружу хриплый надрывный крик, когда тяжелое тело германца начинает падать. Ника ловит его, смягчая собой падение, он даже не видит, как кареглазый подчинённый Ворона перерезает глотку Белому.       — Нет, нет, нет… — шепчет Ника, укладывая голову старшего себе на колени, трогая дрожащими пальцами его бледнеющее лицо, с которого с каждой секундой всё больше пропадал здоровый румянец, — Зачем? Зачем ты это сделал?       В глазах собирается влага, нижняя губа начинает подрагивать, а стоит парню увидеть, как при дыхании из расщелины удара в нагруднике Чёрного буквально выплескивается кровь, стекая по чёрному металлу вниз на землю, затянутую зеленовато-жёлтым мхом, он отчаянно хрипит, напугано, потеряно. Это было неправильно. Так не должно было быть! Ягер не мог, не должен был!       Он пытается руками закрыть отверстие в нагруднике, придавить, чтобы кровь не лилась, да только толку от этого нет — металл не гнётся под трясущимися ослабшими руками. Липкая густая кровь пачкает пальцы, ладони, стекает по запястью, под рукав гамбезона. Он смотрит на мужчину, на его безвольно лежащее тело, из которого с каждым хлюпающим выдохом — Николаусу задели лёгкое — вытекает жизнь.       У Ягера пугающе спокойное выражение лица, он не смеётся и не плачет перед смертью, он просто смотрит на белоснежного мальчишку, нависшего над ним и льющего по нему слёзы. Кажется, весь мир перестаёт существовать, когда они молча прощаются, лежа на мокрой земле, когда Клаус видит дрожащие окровавленные рубиновой пальцы младшего, когда чувствует их на своих щеках. Он ни секундой не жалел, что пожертвовал собой ради своей веры, ради того, что правильно, ради Ники.       Ника.       — Почему, Клаус?! — парень всхлипывает, вытирает слёзы, падающие с глаз на скулы мужчины, размазывает чужую кровь по лицу.       — Так надо… — германец из последних сил тянет руку к лицу парня, коротко проводит костяшками по подбородку и слабо улыбается, без издёвки, хитринки или плутовства, что была всегда присуще Чёрному, — Спасибо… — произносит он так тихо, что только Ника может разобрать сказанное и увидеть, как некогда яркие живые глаза мужчины становятся пустыми ледышками, стекляшками.       Рука мужчины падает на землю, кровь перестает выплёскиваться из щели в нагруднике — он больше не дышит.       Ягер не дышит.       Осознание разрывает его изнутри. Он не знает что делать. Он чувствует, будто вслед за Ягером в нём самом что-то умерло. Будто он больше не целый человек, будто без мужчины он просто полчеловека — половина израненного несправедливостью человека.       — Нет-нет-нет! — он мотает головой, не желая принимать потерю столь важного человека, человека, которого он, кажется, успел полюбить, — Клаус, не смей вот так вот умирать! — рычит от злости, дёргается, бьёт мёртвенно белое лицо Ворона по щекам в надежде, что тот откроет глаза, посмотрит на него своим привычным, чуть лукавым взглядом, скажет, что это всё глупая шутка, вышедшая из-под контроля, — Я не хочу так… — даже лязг жестокого боя доносится словно из-за пелены, когда он склоняется лицом к лицу мужчины, прикладывается лбом к его холодному, — Я не хочу такого «ничего», только не так, так не должно быть! — он не готов был так прощаться, — Я хочу… Я… Проклятье! — шипит, не зная как подобрать слова человеку, который больше не услышит его голоса и не посмотрит на него своими глазами-ледышками. Звук боя лишь нарастает — это злит, приводит в ярость, — Хватит! Хватит убивать друг друга! — он кричит, надрывает сильнее связки, но его никто не слышит, никто не реагирует, пока Тилике не дублирует его слова, — Зачем вы всё это делаете? — хрипло воет, — Просто перестаньте! — он проводит рукой по коротким волосам мужчины, слипшимся от крови, пота и грязи, — Клаус…       — Мне жаль, но он умер, Ника… — печальный голос кареглазого мужчины вызывает в парне очередной всхлип, хотя слёз уже не осталось. Кажется, на мгновение атрофируются все чувства — физические и эмоциональные.       — Нет! — он качает головой, а после смотрит, смотрит и смотрит на застывшее лицо германца, заглядывает в его стеклянные глаза.       — Ника… — Тилике подходит к нему осторожно, медленно присаживается по правый бок от тела своего погибшего командира.       За спиной мужчины собираются остальные рыцари — удивлённые и будто проснувшиеся ото сна — они в шоке осматривают последствия, понимая, что убили не только «врагов», но и своих товарищей. Они хотят что-то сказать, подойти ближе к Призраку.       — Не подходите ко мне! — рычит осипшим голосом, смотрит зло, враждебно, обнимает голову Ягера, будто защищая мёртвое тело от солдат.       Гробовая тишина ужасно угнетает. Ника дышит тяжело, с присвистом, глядит то на хмурые лица рыцарей, то на трупы вокруг них. Это всё из-за него. Из-за того, что такие как он существуют. Из-за того, что языческие боги выбирают среди людей особенных, выбирают «ключи» к своей силе, оставленной и раскиданной по всем языческим землям, далеко на севере и здесь, в мерзкой раскалённой пустыне. Таких как Ника, таких как Ягер, отметили какой-то своей меткой, но Ника не хотел был ключом. Ключом к Источнику.       Источник.       Глаза расширились от понимания, что есть крохотный шанс вернуть мужчину, что, возможно, ещё не всё потеряно. Он кое-как поднимается на ноги, хрипит, чтобы люди расступились и, подхватив тяжелого Чёрного подмышки, тащит в сторону Источника. Кареглазый Чёрный сначала смотрит на белоснежного с непониманием, с жалостью, с которой смотрят на безумцев, на лишившихся рассудком людей, но поняв, что намеревается сделать парень, подрывается на ноги вслед за ним и помогает донести своего командира к воде, в которую они окунают его тело.       — Ну же, Ягер, очнись… — совсем тихим, но безмерно серьёзным голосом говорит Ника, надеясь, что целебная вода Источника сама по себе поможет и вернёт в хладное тело жизнь.       Ничего не происходит. Ни бурления, ни шипения, ничего. Собрав воду в ладони, он начинается поливать ей умиротворенное лицо Ворона, но ничего по-прежнему не происходит. Источник не возвращает людей к жизни. Не возвращает сам по себе. Он замóк.       В глаза бросается ритуальный кинжал Белого, которым тот заколол мужчину. Он принесёт себя в жертву. Так будет правильно. Поднявшись, он идёт к оружию, лежащему рядом с остывшим телом старшего из Белых.       — Не надо, Ника… — один за одним шепчут знакомые и незнакомые лица.       И теперь их волнует его судьба? Теперь, когда он добровольно готов расстаться с жизнью за другого человека? Это так сильно злит. Пальцы подрагивают, а поднятый кинжал норовит выпасть из слабых, несмотря на уверенность, рук.       — Заткнись. Заткнитесь вы все! — кубок находится у подножья источника, — Как провести ритуал?       — Ника… — Тилике хмурит брови, смотрит серьёзно, не желая говорить.       — Я спрашиваю, как это сделать?! — Если не скажут, то он сам вполне сможет придумать, как провести ритуал. Ничего ведь сложного, верно? Всего лишь его кровь и вода Источника.       — Тебе нужно смешать свою кровь с водой… — выдыхает мужчина, обречённо смотря на Призрака, — Обычно говорят «Пусть его жизнь станет моей», но я не знаю, что ты должен сказать сейчас. Я никогда не слышал о добровольной жертве.       — Это должно убить меня? — Нике не было страшно, но он должен был знать прежде, чем резать себя.       — Все, кого принесли в жертву умерли, — в глазах Тилике сожаление, к тому же, он явно нервничает, ведь Ягер не простил бы ему такого, — Не надо, Ника, — жалкая попытка переубедить, заведомо обречённая на провал.       — Заткнись и ты тоже! — рявкает парень и, зачерпнув воды из Источника, подносит кубок к своему горлу. Он смотрит на бледное лицо Клауса, коротко улыбается тому, — И пусть моя жизнь станет твоей… — тихий шёпот после которого он режет острым лезвием чёткую тонкую линию, там же, где хотел это сделать Белый. Боли отчего-то совсем нет, лишь странное облегчение и умиротворение. Он слышит и ощущает, как кровь плавным потоком стекает в кубок, перемешивается с кристально чистой водой и та становится бледно-розовой и по-прежнему прозрачной.       Он сам подносит кубок к губам мужчина, краем глаза видит поражённые взгляды, прикованные к нему. Когда последняя капля вытекает из сосуда, парень роняет его, а сам плавно опускается рядом с командиром Чёрных. Ему не больно и совсем не страшно, лишь только сильно клонит в сон. Ни одна рана, ни одна трещинка в кости не беспокоит его, ведь такого спокойствия он не испытывал никогда.       Повернув голову в сторону лица Николауса, Ника слабо улыбается, чувствуя, что уходит и, как бы абсурдно это не звучало, так умирать было одно удовольствие. Он сделал всё правильно и, возможно, его Ворон будет жить. Так ли чувствовали себя другие жертвы, когда им перерезали горло? Вряд ли.       Чернота, в которую он погружается, не пугает своим мраком, она скорее манит, обволакивает и пахнет так приятно — деревом и свежими яблоками. Почти призрачное ощущение прохладной кожи перчаток ощущается на щеке и скуле, лёгкое касание проходит по виску, путается в белых прядях волос. И так хорошо становится. Так по-настоящему.       Он открывает глаза. Смотрит в живые лучистые озёрные омуты напротив и не может сдержать улыбки.       — У тебя мои глаза.       — Напиши об этом книгу.