Caught in the middle

      Оглядываясь назад на свою жизнь, на все, что он делал: на наркотики, которые принимал; на кровати, которые делил с почти незнакомыми людьми; на все саморазрушительное поведение, которому предавался, практически разрывая себя на части. Все это было лишь для того, чтобы доказать, что он является кем-то.       Что принадлежит чему-то.       Он думал, что с Вратами Эдема он, наконец, чего-то добился, но потом встретил Гарретта. Осознание, будто он никогда не знал ни черта, искры Похоти и Жадности воспламенили его, словно костер греха.       Время снова и снова возвращалось в исходное состояние, а пламя все больше разгоралось, но потом оказалось, что горит не только он один.       Разница между его жизнью сейчас и жизнью до Округа Хоуп, Штат Монтана, заключается в том, что он искал любовь там, где ее быть просто не могло.

***

— Как думаешь, мы должны рассказать им? — спрашивает Гарретт однажды ночью в темноте, когда они лежат друг к другу лицом. — Рассказать кому и о чем? — Задает вопрос Джон в ответ, проводя пальцами по «Гневу», собственноручно вытатуированному на груди мужчины, что, кажется, было сотни жизней назад. — Мери Мей и Рейчел. Стоит ли нам рассказать им о временных петлях? — В глазах неуверенность, на лбу бьется жилка, когда тот теряется в своих мыслях. Джон придвигается ближе, его рука поднимается с груди Гарретта, чтобы зарыться тому в волосы, удовлетворение окутывает кости, когда мужчина притирается ближе. — Не знаю, — честно отвечает Джон. На мгновение он задается вопросом, должен ли сейчас сообщить Гарретту, что уже говорил Джозефу о сбросах. А что если Гарретт будет чувствовать себя преданным? Но ведь Джон рассказал об этом только своему брату, да и то прежде, чем узнал, что Гарретт тоже помнит.       Он поделился с Джозефом от отчаяния, чтобы убедиться, что окончательно не сошел с ума.       Оглядываясь на это сейчас, Джон, вероятно, должен был молчать.

***

— Почему? — Внезапно спрашивает Рейчел, сидя за кухонным столом.       Джон смотрит на нее, прежде чем снова обратить внимание на яичницу на сковороде. — Потрудишься уточнить?       Краем глаза он видит, как та отрывает болтающуюся нить на рукаве одолженной рубашки. — Почему ты не сказал мне, что все еще жив?       Теперь Джон полностью разворачивается и убавляет огонь, чтобы еда не пригорела. — Ты не доверял мне? Или Джейкобу? Джозеф сказал, что ты умер, и мы оплакивали тебя, — когда девушка говорит, у нее на глазах появляются слезы, а голос надломлен от боли и страха. Она не смотрит на него, поэтому Джон подходит и становится перед ней на колени, позволяя Рейчел крепко сжать его руки, почти болезненно. — И Джозеф… Джозеф хотел, чтобы мы продолжали дальше, будто тебя никогда не существовало, хотел, чтобы мы показали Гарретту путь к Семье. Но я была так зла на него, за то, что он носил твою серьгу, как, своего рода, трофей! — Ты не должна верить всему, что говорит Джозеф, — отзывается Джон, чувствуя ту же кощунственную панику, пробегающую по его венам, которую он видит и на лице сестры при звуке таких еретических слов. — Знаешь, слухи о моей смерти сильно преувеличены.       Рейчел шлепает его по рукам, но на ее лице появляется легкая улыбка, и Джон улыбается в ответ. Однако через несколько мгновений та сходит на нет, а глаза вновь становятся грустными. — Я ведь… я ведь собиралась убить его. Или превратить в Ангела за то, что он сделал. За то, что я думала, он сделал, — тихо признается Рейчел, прячет лицо за занавеской из волос и съеживается. — Но потом он проявил ко мне милосердие, да и ты на самом деле не умер, и почему ты не сказал мне?       Желание рассказать правду о том, что время повторяется, неожиданно накрывает Джона. Он и Гарретт не пришли к единому решению говорить ли об этом своим сестрам или нет, поэтому вероятно стоит подождать… но он не может ждать, хотя Джон и думает, что Гарретт поймет. — Я… — начинает Джон и останавливается. Не легко говорить о временных петлях, даже с Гарреттом, потому что это всегда сбивает с толку. — Рейчел, я тебе доверяю, никогда в этом не сомневайся. Есть причина, по которой я не сообщил ни тебе, ни кому-либо еще, и я постараюсь объяснить это так, как понимаю сам.

***

      Разговор Гарретта с Мери Мей прошел не так хорошо, как он надеялся.       Джон был в гостиной с Рейчел, когда это произошло. С крыльца внезапно послышались громкие голоса, хлопнула дверь о кухонную стену и в комнату вошла разъяренная Мери Мей с убийственным видом. — Что, черт возьми, ты с ним сделал? — Что ты…       Она хватает Джона за рубашку, наклоняется ближе и начинает шипеть. — Мало было того, что ваш сраный культ, возглавляемый твоей проклятой семейкой, убил мою маму и Билли и довел папу до самоубийства? Теперь тебе еще нужно втянуть последнего члена моей семьи в свое безумие?       Джон слышит, как Гарретт что-то говорит, улавливает злость в тоне, видит напряженную линию плеч Рейчел, но все это кажется далеким, когда он сталкивается с яростью Мери Мей Фейргрейв. — Знаешь, кто ты? Эгоистичная. Жадная. Мразь. Он - все, что у меня осталось, а ты заставил его поверить в какую-то чушь о зацикленном времени, — продолжает она свою истерику и это…       Честно говоря, это бесит Джона. Кажется, эта женщина забыла с кем она разговаривает.       Обхватив ее запястье достаточно сильно, чтобы предупредить, но не причинить боли (Гарретт никогда не простил бы ему, если бы он действительно обидел его сестру) он придвигается ближе и встречает ее взгляд одним из своих самых жутких. Он чувствует, как его собственный гнев нарастает и не может сдержать его, даже если бы захотел, а прямо сейчас он этого и не желает. — Хватит, — говорит Гарретт, прежде чем втиснуться между ними двумя, прерывая линию взгляда, и… ничего себе, Джон не может вспомнить, когда в последний раз видел Гарретта таким бледным. Мери Мей вздыхает от разочарования и уходит, а тот идет за ней.

***

      Мери Мей больше не приезжает в дом после этого случая, но на телефон Гарретта периодически приходят текстовые уведомлениями, которые тот просматривает пока, как он думает, никто не видит.       В течение следующих нескольких дней Гарретт проводит большую часть времени, разгребая барахло из сарая и показательно всех игнорируя, что беспокоит Джона, так что он держится в стороне и не мешает. В конце концов, он устает от тишины, от того, насколько Гарретт замкнут, и решает вернуть все на свои места.       Он видит, как Гарретт на мгновение замирает, когда замечает его, но затем снова продолжает перебирать хлам. — Ты собираешься сказать мне, что тебя так взволновало, или и дальше будешь продолжать свое показательное игнорирование?       Плечи Гарретта напряжены, и Джон наблюдает, как сжимаются мускулы, когда тот стискивает челюсть. Фыркнув, Джон протягивает руку, обнимает Гарретта за талию и подтаскивает ближе, пока его грудь не соприкасается с напряженной спиной. — Ты мой, а я твой, верно? Не отталкивай меня, скажи, что не так.       Это занимает несколько секунд, но напряженные плечи расслабляются, и Гарретт хватает Джона за руку, сцепляя их пальцы вместе. — Многое… много чего идет не так, — начинает и останавливается тот, но это уже прогресс. Джон что-то ободряюще бормочет, а потом Гарретта становится не остановить. — Просто Мери Мей говорит, что доверяет мне, но теперь она думает, будто я сошел с ума. Может быть, я слишком многого требую от нее, прося поверить мне насчет временных петель? — Наверное, не помогает еще и тот факт, что я тоже в этом замешан. Ей было бы легче поверить тебе, если бы меня здесь не было. Она ведь ненавидит меня, помнишь? — Да, но я хочу, чтобы ты был здесь, — тихо отзывается Гарретт, и в груди Джона немного теплеет, он крепче прижимает мужчину к себе. — Но неверие Мери Мей не единственное, что меня сейчас беспокоит. — Что еще? — Когда я поеду на Север за Джейкобом, ты не отправишься со мной.       А вот это новости для Джона. — Почему нет?       Оборачиваясь к нему лицом, Гарретт не отводит взгляда. — Потому что вы с Рейчел технически мертвы. У Джейкоба повсюду глаза и уши, так что то, что вы двое все еще живы, станет известно всему Округу через пять минут. А Волчье Логово чертовски ненавидит Джейкоба, поэтому, если они узнают об этом, то точно постараются навредить тебе. — Знаешь, я могу о себе позаботиться. — Я знаю, но не стану рисковать тобой. Помнишь, как тогда в тюрьме я думал о принудительной перезагрузке, а ты помешал? Это что-то вроде того.       Джон прищуривается, глядя на Гарретта. Он хочет спорить, однако думает дождаться более удачного момента и решает не ругаться сейчас. Но он очень этого хочет. Возможно, позже найдется способ убедить Гарретта, что все будет хорошо, поскольку мысль о том, чтобы позволить тому скрыться из виду, тревожит что-то внутри Джона, и ему это ой как не нравится.       Совсем.       Это звучит как худшая идея, которую он когда-либо слышал, но если слишком рано начать бунтовать, то Гарретт заупрямится.       Так что Джон на время отступает.

***

      Его будит громкий непрерывный жужжащий звук, исходящий от прикроватной тумбочки.       Со стоном Джон оборачивается, чтобы посмотреть, кто звонит, но все еще спящий Гарретт движется вместе с ним, тянется за теплом его тела, и это затрудняет движение. Телефон перестает вибрировать, когда ему удается его схватить, поэтому Джон с ворчанием швыряет тот и падает обратно на матрас, готовый снова заснуть.       Телефон по новой начинает гудеть, и глаза резко распахиваются. В этот момент ему уже все равно, кто это и зачем звонит, Джон протягивает руку, секунду возится и скользит пальцем по иконке отмены вызова. Кто бы это ни был, он может перезвонить позже, а не утром в единственный день недели, в который они решили отоспаться.       Но кто бы это ни был, он опять пытается дозвониться, раздражение быстро нарастает. Он узнает, кто звонит, когда берет телефон с прикроватной тумбочки, и это еще больше бесит, потому что она не успокоится, пока Гарретт не ответит. Прижав вибрирующий телефон к лицу Гарретта, Джон встает с постели. Он окончательно проснулся и теперь уже не сможет заснуть.       Гарретт стонет и сует голову под подушку, пока Джон натягивает рубашку и боксеры, и нет, он не собирается мириться с тем, чтобы весь день слушать этот проклятый телефон. Хватит, значит хватит.       Взяв телефон с того места, где он упал на матрас, и сняв подушку с головы Гарретта, он стучит бесящим аппаратом по лбу мужчины, пока тот неуверенно открывает глаза. — Ответь на свой проклятый телефон, пока я не выкинул его в окно.       Гарретт снова стонет, когда видит, кто звонит. — Поговори с ней. Я серьезно. — Черт, как давно она звонит? — Достаточно долго, чтобы разбудить меня. — Мне очень жаль, — бормочет Гарретт, целуя уголок рта Джона, прежде чем, наконец, ответить на звонок. — Привет, Мери Мей, почему ты звонишь так рано?       Спускаясь вниз, он слышит, как Гарретт говорит: «10 утра – это определенно рано, Мери Мей, особенно для субботы».

***

      Несколько недель спустя Джон обнаруживает, что сидит на ступеньках крыльца и смотрит на грунтовую дорогу, по которой недавно проехал Гарретт. Ему так и не удалось убедить того, что они должны отправиться вместе. Даже Бумер остался. — С ним все будет в порядке, — говорит Рейчел, но Джон не может избавиться от чувства разочарования и своего рода бесполезности, просто сидя здесь и ничего не делая.       Рейчел, конечно, права, Гарретт будет в порядке, он уже был в порядке в горах Уайттейл.       Но это не меняет того факта, что Джон ненавидит, когда его бросают.       А затем, конечно же, в поле зрения появляется Вдоводел, мчащий по дороге и поднимающий облако пыли. Рейчел напрягается рядом с ним, но Джон не сводит глаз с тачки и встает, когда Мери Мей выходит из джипа. — Гарретт уже уехал, — кричит Джон. — Я знаю, — отвечает Мери Мей и останавливается в нескольких шагах от них. — Но я здесь не для этого.       Джон приподнимает бровь, глядя на нее, и лицо Мери Мей кривится, будто та попробовала что-то кислое. — Я не собираюсь извиняться за то, что сказала, но мне очень жаль, что я нарушила одно единственное правило Гарретта относительно этого дома. — Правило? — «Не хватайся за кого-то в гневе или с намерением насилия», — заученно повторяет она и, к ее чести, действительно выглядит раскаявшейся. — Так что да, мне очень жаль, что я схватила тебя, но не за то, что я сказала. Я до сих пор не верю в это дерьмо с «петлями времени», ты мне не нравишься и никогда не понравишься, но я могу попытаться быть вежливой. Для моего брата.       Мери Мей протягивает руку, и Джон смотрит на нее, видит, насколько та сейчас серьезна, и решает, что быть вежливым - меньшее, что он может сделать. — Ты мне тоже не нравишься, но это кажется справедливым, — соглашается Джон, пожимая ее руку.