«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      Тихий переулок в час дня был почти пуст. Солнце, пробиваясь между высокими стенами складов, отбрасывало длинные, чёткие тени — полосатые, как клетка. Шаги по асфальту отдавались эхом, чуть приглушённым близостью ржавых контейнеров и запахом мазута.       Эйено шла быстро и ровно, её белый плащ развевался за ней, как хвост кометы — или как знамя, которое несут перед войском. Она не оглядывалась, не замедлялась. Её маршрут был выверен до миллиметра.       Дазай, на полшага сзади, умудрялся держаться рядом, но его внимание было приковано к напарнице. Он изучал её походку (бесшумную, скользящую, будто она не касалась земли), осанку (прямую, как лезвие), волосы (слишком белые, чтобы быть натуральными — но ни намёка на краску). Каждая деталь казалась вызовом его аналитическому уму. — Эйено-чан, — начал он с сахарной слащавостью, растягивая слоги. — Скажи честно... Откуда у тебя такая фантастическая белизна? Такой платиновый блонд в природе не встречается, разве что на обложках журналов. Да и черты... Ты ведь не местная, да? Корни явно уходят куда-то в холодные, заснеженные края. Норвегия? Исландия? Или, может, ты вовсе не с этой планеты?       Он ждал любой реакции — вспышки, усмешки. Хоть чего-то, что раскроет трещинку в ледяной броне.       Эйено не повернула головы. Её профиль оставался непроницаемым, но Дазай заметил: на долю секунды мышца на скуле напряглась — она прикусила щёку изнутри. Короткий, почти незаметный жест подавления раздражения. — У меня к тебе встречный вопрос, — отозвалась она ровно. — А ты откуда такой навязчивый в Японии взялся? Местные обычно ценят личное пространство. Они могут быть любопытны, но никогда не лезут в душу с грязными ботинками. В тебе же... что-то от нахального ворона, который готов клевать блестящее, даже если это чей-то глаз. — О, комплимент! — он прижал руку к груди с притворной благодарностью. — «Ворон» — это почти поэтично. Я уж думал, ты сравнишь меня с тараканом. — Тараканы хотя бы полезны — перерабатывают отходы, — парировала она, не сбавляя шага.       Дазай хмыкнул. Его взгляд скользнул ниже — по изгибу шеи, где под воротником плаща угадывался тонкий шрам. Старый, почти белый. Словно след от двух маленьких, очень острых... игл? Нет, не игл. Он нахмурился, но Эйено, будто почувствовав чужое внимание к уязвимому месту, вдруг поправила воротник — быстрым, скупым движением, без слов. Пальцы задержались на ткани на долю секунды дольше необходимого.       «Интересно, — промелькнуло у него. — Очень интересно». — Ладно, отступаю от личного, — сдался он с театральным вздохом и сменил тактику. Голос приобрёл оттенок научного любопытства — тот самый, которым он препарировал свидетельские показания. — Тогда о деле. Твой дар. «Яростное пламя». Поделись спецификациями. Каков точный радиус генерации? Есть ли зависимость от концентрации кислорода? Температурный максимум? Способна ли ты формовать плазму в сложные структуры — скажем, клинок с режущей кромкой в один молекулярный слой или защитный купол? А дистанционное управление? И главное — цена. Что сжигает твоя способность в качестве топлива? Калории? Нервные импульсы? Что-то ещё?       Эйено замедлила шаг. Повернулась. И в этом развороте было нечто такое, отчего воздух между ними стал плотнее, тяжелее — словно она принесла с собой не только невидимый груз, но и тень, которая была куда длиннее её собственного тела.       В её синих, как арктический лёд, глазах мелькнуло усталое узнавание. Так смотрит старый солдат на новобранца, который слишком рьяно расспрашивает о войне. — Поразительно, — произнесла она тихо, и в голосе прорезалась та самая хрипотца, глубокая, как трещина в вековом льду. — Такая наглая, беспардонная смелость. И вправду, как у хищника, уверенного в своей неуязвимости. Или у наживки, которая так ярко блестит, что сама напрашивается на крючок. Интересное сочетание. Смазливая внешность добычи и мозги тактического анализатора. Опасно. — На что это ты намекаешь… — начал Дазай, но мир взорвался.       Резкий, сухой хлопок — снайперский выстрел. Дазай узнал этот звук по опыту: он всегда приходит на долю секунды позже пули.       Свист у левого виска — такой близкий, что волосы шевельнулись. Тёплый ветерок от пролетевшего металла лизнул кожу.       Но Эйено среагировала ещё до того, как звук достиг ушей. Она не услышала — она почуяла опасность. Её зрачки расширились, синева на миг поглотилась тьмой, и в то же мгновение тело пришло в движение — быстрее, чем способен моргнуть человек. Рука, ледяная, как сталь на морозе, сомкнулась на плече Дазая. Рывок — такой мощный, что у него перехватило дыхание, — и его швырнуло за угол, спиной в кирпичную пыль.       В глазах потемнело. Спина взорвалась болью. Посыпалась штукатурка. — Чёрт! — выдохнул он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Молчи и не двигайся, — голос Эйено прозвучал прямо над ним. Спокойный, ровный, как линия прицела.       Она прижимала его плечом к стене, заслоняя от возможного второго выстрела. Сквозь слои ткани Дазай ощутил неестественный холод её тела — не как у замёрзшего человека, а как у мраморной статуи, которую солнце не греет уже целую вечность. От этого холода у него по коже пробежали мурашки, вступив в резкий диссонанс с волной жара, исходившей отовсюду вокруг неё.       Потому что воздух дрожал. Марево зыбилось над её плечами, над белыми волосами, словно сама реальность плавилась от невидимого огня. Запах жасмина смешался с горькой гарью, а на кончиках её пальцев, прижатых к стене, на мгновение вспыхнули и погасли крошечные искры — словно пламя внутри просилось наружу, и только стальная воля удерживала его.       Эйено не смотрела на руки. Она вообще не замечала искр — её взгляд методично, сектор за сектором, прочёсывал крыши и окна напротив. Ресницы дрогнули лишь раз, сбрасывая невидимую пылинку. Ни вздоха, ни дрожи — лишь абсолютная, жуткая концентрация. — Тебе не кажется, что наши роли слегка… перепутаны? — прошептал Дазай, не в силах удержаться. Адреналин требовал выхода. — Я должен был тебя прикрывать. Рыцарский долг и всё такое. — Ты когда-нибудь в своей жизни просто закрывал рот? — в её ледяном тоне мелькнула микроскопическая, почти неуловимая нотка усталости. Человеческая. — Вместо рыцарства лучше напряги те извилины, что у тебя ещё остались. Знаешь ли ты хоть кого-то, кто желал бы украсить твоё лицо вентиляционным отверстием? Или это был счастливый случай для неизвестного стрелка? — И как я, по-твоему, смогу что-то разглядеть отсюда? — начал он, но тут же осёкся.       Эйено уже не было рядом.       Она не побежала — она взмыла. Пальцы ухватились за первый пролёт пожарной лестницы, и тело, лёгкое, как тень, рванулось вверх с грацией, не свойственной ни человеку, ни эсперу. Металл едва звякнул. Ни скрипа, ни лишнего шума.       На повороте лестницы она замерла на долю секунды. Бросила взгляд вниз — не на стрелка, а на прижатого к стене Дазая. В её глазах мелькнула сложная смесь: досада, холодная оценка и то неуловимое, что язык не решался назвать заботой. Как смотрят на ценный, но жутко хрупкий артефакт, оставленный под дождём.       Затем она исчезла в тенях.       Дазай с отвращением ухватился за холодные перекладины. — «Ах, я такая хрупкая и одинокая», — передразнил он сквозь зубы, начиная своё медленное, комичное восхождение. — «Мой дар — просто маленький огонёчек». Да конечно.       Он карабкался выше, и на краю сознания пульсировала мысль: её пальцы на его плече были ледяными. А рядом с ней воздух стоял раскалённый, как в печи.       «Странно. Очень странно».       «Не просто эсперка, — думал он, цепляясь за ржавые поручни. — Белая лисичка. Или… кто?»       Он вспомнил её взгляд — тот, где синева на миг уступила место золоту. Вспомнил, как она двигалась: не бег, а скольжение. Не прыжок, а парение. Такая скорость, такая точность... так не двигаются люди. И тренировкой такого не добиться — тут нужен другой метаболизм. Или другое время.       «Что же ты такое, Эйено Шадо? — беззвучно спросил он у теней. — И почему я не могу от тебя отцепиться?»       Он лез выше. А внутри звенело: её холод, её жар, её пальцы на его плече. И странное, непривычное чувство — не благодарность, а что-то вроде... уязвимости. Не физической. Той, что рождается, когда понимаешь: кто-то движется быстрее твоей мысли. Быстрее твоей защиты. И сейчас этот кто-то — на твоей стороне.       «Надеюсь», — добавил он мысленно.

***

      А наверху, в тени последнего пролёта, Эйено на секунду остановилась. Прижала ладонь к груди — туда, где бился её внутренний огонь. Сейчас он ощущался как второе сердце, древнее и яростное, что всегда требовало выхода, грозя сжечь ту хрупкую, человеческую оболочку, которая была ему тесна.       Она сжала зубы. Искры, уже рвавшиеся из-под ногтей, послушно втянулись обратно, погасли, оставив лишь лёгкое марево у кончиков пальцев. В горле поднялся и тут же был подавлен горький, похожий на дым, вздох.       «Не время. Не здесь. Не перед ним».       Игра с Дазаем продолжалась — странная, опасная игра в гляделки над пропастью. Он задавал слишком много вопросов. Слишком много видел. Слишком много чувствовал — и всё равно лез дальше. Но в этом была и его ценность. Как якорь. Как напоминание. Как зеркало, в котором она иногда, помимо воли, видела отражение того, кем была когда-то — или кого потеряла. Этого было достаточно, чтобы терпеть его выходки.       Она перевела дыхание и шагнула на крышу. В ладони уже танцевал язык пламени — не алый, не золотой, а бледный, почти прозрачный, словно сотканный из лунного света, но несущий в себе испепеляющий жар. Огненная кара для того, кто посмел покуситься на её напарника.       Ставки выросли. И она не собиралась проигрывать.