«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      Тишина в квартире была не просто отсутствием звука. Она была густой, выморочной, как воздух в склепе, который распечатали спустя десятилетия. Казалось, само пространство выдохлось — устало от чужого присутствия, от чужой тоски, от липкого, сладковатого запаха, который въелся в обои, в шторы, в пористую поверхность старого паркета.       Эйено стояла посреди гостиной, листая тонкую папку с отчётом. Её движения были медленными, почти ленивыми, но в каждой складке плаща, в напряжённых пальцах, державших бумагу, угадывалась та опасная, сжатая пружина, которую Дазай уже научился распознавать. Бумаги шелестели в мёртвой тишине, и этот звук казался неестественно громким — как шорох крыльев летучей мыши в пустом соборе. — Что у нас здесь? — бормотала она себе под нос, пробегая глазами по строчкам. Её голос был ровным, почти скучающим, но Дазай, стоявший у книжной полки и делавший вид, что изучает корешки, знал: это затишье перед бурей.       Брови Эйено медленно поползли вверх — жест, который у неё был эквивалентом чужого вскрика. — «Пропажа лиц женского пола... преимущественно находящихся в возрасте, наиболее благоприятном для вступления в брак и деторождения...» — она читала вслух, и каждое слово звучало всё суше, острее, будто она выплёвывала осколки стекла.       Внезапно она захлопнула папку с таким резким, хлестким хлопком, что Дазай, изучавший книжную полку, вздрогнул. Книга выскользнула из его пальцев и с глухим стуком упала на пол. — Постыдились бы! — вырвалось у неё сквозь стиснутые зубы. Голос, обычно ровный, как лезвие, дрожал от сдержанной ярости — такой плотной, что воздух вокруг неё, казалось, замер. — В чём проблема, мисс Шадо? — обернулся Дазай, на его лице играла привычная маска невинного любопытства. Он даже не нагнулся за книгой. — Формулировка кажется вам... неточной? — Неточной?! — она резко повернулась к нему, и в её синих гладах вспыхнули настоящие искры. Не метафорические. Физические. Крошечные, золотистые точки зажглись в глубине зрачков и тут же погасли, оставив после себя лишь ощущение жара. Воздух вокруг неё затрепетал от внезапного повышения температуры, и Дазай почувствовал, как его щёки обдало сухим, почти пустынным ветром. — Она откровенно архаичная, унизительная и слепая! «Брачный возраст»! Как будто ценность женщины, её трагедия исчерпывается тем, что она не успела стать чьей-то женой и инкубатором! А её мечты? Карьера? Путешествия? Её право просто быть, а не быть «потенциальной невестой»? Почему нельзя написать «пропали молодые женщины» и оставить хоть каплю уважения к их личности, а не к их репродуктивной системе?!       Голос её звенел, как натянутая струна, готовая лопнуть. Она с силой ткнула указательным пальцем в злополучный абзац, и кончик её пальца на секунду побелел от давления. Бумага под ним обуглилась по краям, и в воздухе поплыл тонкий, едкий запах гари, смешавшийся с приторным ароматом жасмина, который, казалось, исходил от самих стен. — Потише, куколка, не надо пожар нам тут устраивать раньше времени! — попытался сбить накал Дазай, делая шаг назад с преувеличенной осторожностью. Его глаза, однако, оставались острыми — они фиксировали каждое её движение, каждую трещинку в ледяной броне. «Куколка» — слово вырвалось не случайно. Он хотел проверить, как глубоко уходит эта игла.       Он не успел отскочить дальше. Её локоть, движущийся с рефлекторной скоростью, которую невозможно было предугадать, метнулся вверх и вперёд. Удар пришёлся чётко в переносицу — не сокрушительный, не ломающий кости, но невероятно точный и унизительно болезненный. Слеза брызнула из его глаза, и перед ним на секунду всё поплыло. — Ай-яй-яй! — взвизгнул он, зажимая нос. Голос его сорвался на фальцет. — Меня-то за что? Я же не автор этого литературного шедевра! — За «куколку», — отрезала она, и её голос снова стал ледяным, ровным, как поверхность арктического озера. Она даже не посмотрела на него, поправив складки плаща — жест отточенный, ритуальный, как у актёра, выходящего на сцену после сцены гнева. — И за то, что считаешь это поводом для шуток. Следующий раз, прежде чем виснуть у меня на плече, загляни в папку и включи мозги. Хотя бы на минуту.       Она резко развернулась и направилась к выходу из комнаты, её каблуки отстукивали сердитый марш по линолеуму — чеканный, яростный ритм, который постепенно затихал в коридоре.       Дазай, всё ещё морщась и потирая переносицу, не смог сдержать широкой, почти радостной ухмылки. Нос болел, из глаза всё ещё катилась слеза, но внутри, там, где обычно царила только скука, разгоралось маленькое, тёплое чувство победы.       «Нашёл. Нашёл слабое место. Она терпеть не может, когда её сводят к чему-то маленькому, милому, незначительному. «Куколка». «Детка». Всё, что уменьшает её, стирает её личность, превращает в игрушку. Да, это будет моим новым любимым обращением», — ликовала мысль где-то в глубине его сознания, пока он растирал ушибленную переносицу и поднимал с пола упавшую книгу.

***

      Место преступления было на редкость банальным. Типовая однушка в девятиэтажке на окраине — такие же, как тысячи других, где живут одинокие женщины, работающие в офисе и мечтающие о чём-то большем. Когда они вошли (дверь была не заперта — ещё одна странность, ещё одна деталь в мозаике неправильности), их встретила картина такого безупречного, стерильного порядка, что от него стало не по себе. — Слишком чисто, — констатировал Дазай, перестав гримасничать. Его взгляд, острый и аналитический, скользил по поверхностям, фиксируя каждую деталь. — Пыль на телевизоре лежит ровным слоем, как первый снег. Книги на полке выровнены по корешкам с миллиметровой точностью. Даже шторы висят под идеальным углом. Здесь не жили. Здесь... инсценировали жизнь. Или её отсутствие. Как будто кто-то нарисовал декорацию, не понимая, как пахнет настоящий завтрак или где обычно оставляют грязную кружку.       Эйено не ответила. Она замерла на пороге, и её плечи на секунду напряглись — так сжимаются мышцы у животного, почуявшего хищника. Затем она сделала шаг внутрь, и её ноздри дрогнули — едва заметно, вдох стал чуть глубже.       Воздух. Он был главной уликой. Тяжёлый, неподвижный, пропитанный одним-единственным, всепоглощающим ароматом. Это была не просто смесь духов. Это была сладкая, удушающая волна — верхние ноты дурманящего жасмина и гардении, сердце — густой, липкий мёд и ваниль, а под ними, на самом дне, тёплый, животный мускус, от которого в горле вставал ком и дыхание перехватывало. Запах соблазна, оставшийся после того, как сам акт соблазнения завершился. Запах сытости хищника, который полакомился и ушёл.       От него хотелось проветрить не комнату, а собственные лёгкие. Вырезать их, промыть, прожечь.       Эйено медленно, словно по минному полю, прошла по периметру. Каждый её шаг был выверен, каждая пауза — осмысленна. Её взгляд фиксировал абсурдные детали этого «идеального» беспорядка. Кровать была смята — но не хаотично, а аккуратно, почти театрально. Одеяло отогнуто, обнажая холодную простыню, будто приглашая лечь. На прикроватной тумбочке стоял полный до краёв стакан воды — нетронутый, без единого отпечатка губ на стекле. Зеркало в вычурной золочёной рамке было повёрнуто лицом к стене, его тыльная сторона покрыта тонким слоем той же идеальной, ненарушенной пыли. — Он не взял ни одной вещи, — произнесла она наконец, тихо, почти для себя. Она остановилась в центре комнаты, там, где ковёр был самым пустым — ни вмятин от мебели, ни потёртостей. — Ни денег, ни украшений. Ни документов. Он взял нечто гораздо более ценное. Впечатления. Самые тёплые, самые интимные, самые сокровенные сны наяву. Высосал их до капли, как нектар из цветка. И оставил после себя только... эту сладкую, липкую пустоту. Эхо желания, которое уже никуда не ведёт.       Дазай присвистнул — негромко, сквозь зубы. Он опустился на корточки возле изножья кровати, его пальцы, бледные и длинные, легли на ламинат рядом с едва заметным отпечатком. Не от обуви. От босой ступни. Но формы странной, удлинённой, с пальцами неестественно тонкими и длинными, заканчивающимися точками, больше похожими на следы от коготков, чем от ногтей.       И самое странное — не сам след, а пространство вокруг него. Ламинат там не был грязным или потёртым. Он сиял. Он выглядел новее, ярче, чем вся остальная поверхность пола — будто материал тут же обновился, помолодел от одного прикосновения, стерев все предыдущие воспоминания, кроме этого единственного, намеренно оставленного. — Смотри-ка, — он указал, не отрывая взгляда от пола. — Он стоял здесь. Долго. Наблюдал. Дышал её снами, впитывал их, как губка. И пол... пол ликовал от его прикосновения. Это не след преступления. Это автограф. Визитная карточка. «Я был здесь. Я взял своё. Приходите за добавкой».       Эйено подошла и присела рядом. Её лицо исказила гримаса глубокого, физиологического отвращения — такое бывает, когда врач видит запущенную, гниющую рану. Она не стала касаться следа, лишь провела над ним ладонью, не приближаясь к поверхности. От её кожи исходил лёгкий, заметный холод — и на миг в спёртом, приторном воздухе запахло морозцем и хвоей, перебив сладость. — Инкуб, — выдохнула она слово, наполненное ледяным, бездонным презрением. — Младший демон-соблазнитель. Паразит эмоционального спектра. Питается не плотью и кровью, как его старшие собратья, а эссенцией страсти, невысказанными желаниями, снами о любви. Он не похитил её тело, не убил, не запер в подвале. Он... выпил её способность мечтать. Оставив живую оболочку, пустую куклу, которая теперь будет бесцельно бродить по городу, инстинктивно ища новый источник тепла, сама того не понимая. Идеальная наживка для следующей жертвы — уже заражённая его ядом тоски, уже открытая для нового вторжения.       Она поднялась, смахнув невидимую пыль с колен. Её лицо стало собранным, суровым — как у хирурга перед сложной операцией. — Он слаб в прямом столкновении, — продолжала она, глядя уже не на след, а куда-то сквозь стену, словно видя самого демона, затаившегося в тенях между мирами. — Его сила — в коварстве. Он не нападает. Он заманивает. Раскладывает сладкие ловушки, как паук — паутину. И этот след... он оставлен не по неосторожности. Это приглашение. Ловушка для тех, кто пойдёт по его следу. Он хочет, чтобы за ним пришли те, кто полон... неутолённого желания. Или жгучего одиночества. Кто-то, кто будет жаждать той самой сладости, что до сих пор висит в воздухе. Кто-то, чья душа — открытая дверь. — Погоди, — Дазай поднялся, отряхнул колени. — «Питается»? Это что, ещё один одарённый с извращённой способностью вроде «Любовного зелья»? Или мы плавно переходим в раздел городских легенд? — Эспер? — она повернулась к нему, и в её взгляде мелькнула тень усмешки — не над ним, а над самой идеей сводить всё к человеческим меркам. — Нет. Это что-то… древнее. Примитивнее. Демон не требует логики, он требует веры. Не в бога — в собственную страсть. — И ты предлагаешь ловить его на живца? — Предлагаю дать то, чего он не сможет упустить, — поправила она, и её голос стал твёрдым, как сталь. — Нам нужна другая приманка. Не холодный расчёт и не яростный гнев. Ему нужно настоящее, живое, человеческое тепло. То, что он захочет сорвать, как спелый, сочный плод. Что-то, от чего у него слюнки потекут. Что-то, что он не сможет пройти мимо.       Дазай выпрямился во весь рост. Он встретил её взгляд, и медленная, знакомая, беззаботная улыбка поползла по его лицу. Но в ней теперь не было прежней легкомысленности — только холодный, хищный блеск охотника, который наконец учуял дичь. — И кого же ты предлагаешь на эту роль, о великий стратег? — спросил он, и в его голосе прозвучал не вопрос, а вызов.       Серый, насквозь промозглый воздух улицы после душной квартиры казался благословением. Небом, простором, возможностью дышать полной грудью. Дазай запрокинул голову и сделал глубокий, жадный вдох, пытаясь вытеснить из лёгких остатки той приторной сладости, въевшейся в альвеолы. Капли начинающегося дождя холодными иголками кололи лицо. — Итак, резюмируем наш гениальный план, — протянул он, догоняя Эйено, шагавшую впереди твёрдым, быстрым шагом. Он вертел в пальцах тот самый бантик от халата — тёмно-бордовый, из дешёвого атласа, холодный и скользкий, как змеиная чешуя. — Находим самого несчастного в любви, мечтательного и одинокого сотрудника нашего славного Агентства. Наряжаем его в этот шикарный аксессуар, надушим отчаянием и выставляем, как козлика на привязи, в самом тёмном переулке? Я голосую за Ацуши. В его глазах постоянно читается это вселенское «пожалуйста, заметьте меня», смешанное с щенячьей преданностью. Должно сработать, как магнит. Пара капель жалости к себе — и демон наш. — Ацуши? — Эйено фыркнула коротко, даже не обернувшись. Её белые волосы, тронутые влагой, стали чуть темнее у корней, и Дазай поймал себя на мысли, что в этом оттенке есть что-то... родное. — Нет. Совершенно не годится. Тот, кто это сделал, питается не детской наивностью и не потребностью в одобрении. Ему нужна сложная, выдержанная эмоция. Тоска по тому, что утрачено навсегда. Страсть, от которой перехватывает дыхание и которую стыдно признать даже себе под одеялом в три часа ночи. Жажда обладания, граничащая с безумием, когда объект желания становится навязчивой идеей, вытесняя всё остальное. Ему нужна душа не светлая, а теневая. С гнильцой. Сочной, вызревшей в одиночестве горечью, которую копили годами.       Она спустилась с последней ступеньки подъезда и повернула в сторону Агентства, подняв воротник плаща против накрапывающего дождя, который теперь усиливался. Капли барабанили по её плечам, но она, казалось, не замечала ни влаги, ни холода. — Ты подошёл бы на роль идеально, — бросила она через плечо, и в её голосе прозвучала не насмешка, а холодная, констатирующая точность. — Если бы в тебе оставалось хоть что-то, кроме изощрённой скуки и ненасытного, хищного любопытства. Но твои «желания», твои томные вздохи о двойном самоубийстве — это бутафория. Декорация для того, чтобы хоть как-то заполнить пустоту. Он это почувствует. Он почует подделку. И не клюнет. Ему нужно настоящее горючее для его огня. Живая, горячая, дымящаяся кровь, а не холодный, стерильный плазмаферез. — О, какая леденящая проницательность! — воскликнул Дазай, настигая её широкими шагами. Лёгкая усмешка не сходила с его лица, но глаза стали прищуренными, аналитическими, изучающими. — Но если не я и не тигрёнок, то кто? Куникида? Его страсть к идеальному порядку и следованию правилам уже давно перешла в область религиозного фанатизма. Это же чистейшая одержимость! «Священная война против хаоса» — чем не сюжет для любовного романа? — Слишком абстрактно. Слишком... интеллектуально, — отмахнулась Эйено, переходя через лужицу. Её отражение на мгновение расплылось в мутной воде, исказилось, превратившись в смутное, белое пятно. — Этой твари нужно что-то примитивное, осязаемое, человеческое до мозга костей. Любовь к конкретному человеку, которая никогда не будет взаимной. Ненависть к тому, кого хочешь больше всего на свете. Боль, которая не заживает, а пульсирует, как открытая рана, которую прижигают снова и снова, и каждый раз становится только больнее...       Она внезапно замолчала. Её шаг прервался на полпути к тротуару. Она замерла, и Дазай увидел, как её взгляд, устремлённый в серую пелену дождя, стал остекленевшим, сфокусированным на чём-то внутри. Не на внешней угрозе — на ощущении, на воспоминании, на прикосновении к чему-то, что она давно похоронила. В её синих глазах мелькнула быстрая, как вспышка, искра — не золотая, а скорее стального, холодного цвета. Озарение. И тут же за ним последовала тень чего-то тяжёлого, почти неохотного — так врач, поставивший диагноз, не радуется, а вздыхает, понимая, что лечение будет долгим.       Она медленно выдохнула, и пар от её дыхания смешался с дождём, стал частью серой, промозглой пелены. — Есть только один возможный вариант, — произнесла она тихо, но так чётко, что каждое её слово прозвучало громче шума воды, чем их произносили. — Рампо Эдогава. — Рампо? — Дазай рассмеялся, но смех вышел коротким, сухим, лишённым настоящей веселости. — Дорогая моя провидица, он не влюблён ни во что, кроме головоломок, которые ещё не разгадал, да пудинга из автомата на третьем этаже. Его сердце, если оно у него есть, зашифровано сложнее, чем любое его дело. Даже я не берусь утверждать, что у него есть чувства в человеческом понимании этого слова. — Именно поэтому это сработает, — парировала она, и её голос приобрёл твёрдое, неоспоримое звучание, словно отлитое из той же стали, что мелькнула в её взгляде. — Он не живёт чувствами. Он их надевает. Как плащ, как шляпу, как лупу на цепочке — как необходимый реквизит для вхождения в роль. Он — идеальный, стерильный сосуд. Пустышка, которую можно наполнить любой выдуманной, но эмоционально насыщенной историей. И его разум... его разум — крепость. Он не растворится в этой липкой, сладкой паутине. Он будет наблюдать за процессом со стороны, выдавая нужную реакцию, оставаясь при этом невредимым внутри. Ему не больно, потому что он выбрал не чувствовать. И это — его суперсила.       Они уже подходили к знакомому фасаду здания Агентства. Мокрый асфальт блестел под редкими фонарями, отражая их искажённые, расплывчатые тени. Дазай шёл молча, обдумывая её слова, как сложную шахматную комбинацию, где каждый ход имел цену.       Демон. Соблазнитель. Паразит, жрущий не кровь, а тоску и страсть. Каждое новое понятие делало картину мира чуть более трещиноватой, чуть менее устойчивой. И делало её — эту белую, холодную девушку — не просто странной одарённой, а кем-то вроде егеря в этом тёмном, неизвестном ему лесу, где по деревьям скребутся когти, а из чащи доносятся голоса тех, кто уже не вернётся. — И каким же волшебным образом ты собираешься его на это уговорить? — наконец спросил он, когда они остановились у тяжёлых металлических дверей. — Подойдёшь и скажешь: «Эй, великий детектив, представь, что ты безнадёжно и порочно влюблён в призрак своей юности, мы идём устраивать романтическую засаду на суккуба»? Он ведь рассмеётся тебе в лицо. Или, что хуже, заинтересуется с научной точки зрения и начнёт задавать вопросы, которые мы не захотим слышать.       Эйено положила ладонь на холодную латунную ручку. На её обычно бесстрастных губах появилась тонкая, кривая, совершенно безрадостная улыбка. В ней было что-то от хирурга, берущего в руки скальпель, и что-то от священника, зачитывающего приговор. — Уговаривать я не буду, — произнесла она, и в её тоне послышалась ледяная уверенность профессионала, знающего свою целевую аудиторию. — Я ему это продам. Как уникальный, сложнейший, выходящий за рамки обычной логики кейс. Дело, которое бросит вызов даже ему. И у него не будет выбора, кроме как согласиться. Его любопытство съест его раньше, чем любой демон.       Она толкнула дверь, и внутрь хлынул поток тепла и запаха старой бумаги, кофе и человеческого присутствия — того, чего так не хватало в той мёртвой, сладкой квартире. — Иди, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Ищи «реквизит». Что-нибудь, что можно сжимать в белых от напряжения костяшках, глядя в ночное окно. Письмо с духами прошлого. Потертую фотографию с надорванным краем. Пустой флакон из-под давно забытых духов. Что-то, что пахнет не здесь и не сейчас. Что-то, что заставит даже такого актёра, как Рампо, поверить в свою роль. — А ты? — Я займусь локацией. Найдём идеальную сцену для нашей... трагикомедии. Место, где тени длиннее, а эхо шагов звучит как чужое дыхание. — Она на секунду замерла, и Дазай увидел, как её пальцы, лежащие на двери, чуть сжались. — У нас мало времени. Он уже почуял, что за ним идут. И он будет голоден.       И она растворилась в полумраке коридора, её белый плащ мелькнул и пропал за углом, оставив после себя лишь лёгкий, едва уловимый аромат жасмина, смешанный с запахом дождя и гари.       Дазай остался стоять в вестибюле. Капли дождя медленно стекали с пол его пальто, образуя тёмное пятно на каменном полу. В ушах всё ещё стоял призрачный шёпот её голоса, произносящего слова «эмоциональный паразит», «сосуд», «реквизит».       Дело о пропавших девушках, которое ещё час назад казалось рутинной, хотя и мрачной работой, теперь раскрылось перед ним совсем иной гранью. Гранью, ведущей куда-то в тёмные подвалы мира, о которых он если и слышал, то вскользь, в старых мифах и сказках, которые читают детям на ночь. И в центре этой новой головоломки стояла она — Эйено Шадо, ходячая тайна, говорившая о демонах так, будто составляла их таксономические каталоги, будто видела их не в книгах, а в жизни.       Он медленно разжал пальцы. Бордовый бантик упал в лужу у его ног — бесшумно, как и всё, что связано с этим делом.       Интерес к происходящему в его глазах загорелся новым, острым, почти алхимическим огнём. Это было уже не просто раздражение от загадочности напарницы. Не просто желание понять, что она скрывает. Это была настоящая охота. Охота на тварь из старых легенд, в реальность которых он ещё вчера не верил. И он сгорал от любопытства, чтобы узнать, на какую именно дичь они вышли — и какую роль в этой охоте уготована ему самому.       «Рампо, — подумал он, направляясь вглубь здания. — Значит, Рампо. Что ж, посмотрим, сможет ли наш гениальный затворник убедительно изобразить пылкую, трагическую страсть. Это будет почти так же интересно, как сама охота».       Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. Было предвкушение. Холодное, опасное предвкушение того, что эта история ещё не раз удивит их всех. И, возможно, не всех она оставит невредимыми.