«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      Бал продолжал свой мерцающий, ядовитый вальс. После сцены с прорицательницей Эйено и Дазай отступили к краю зала, в более тихую нишу, где мерцающий фонтан изливал не воду, а жидкое, тяжёлое серебро, которое, падая, рассыпалось с тихим звоном на тысячи ртутных шариков и снова стекало в чашу. Здесь было меньше глаз, меньше шёпота. Но не было и полного уединения — на балу Кровавой Луны уединения не существовало в принципе.       Они стояли молча — Эйено, глядя в фонтан, будто в его металлических бликах видела отражения иных эпох; Дазай, прислонившись к колонне, изучал узор на потолке с видом безучастного туриста. Именно в этот момент к ним подошёл Он.       Это было существо, которое не привлекало внимания. Одеяния цвета старого пергамента, почти монашеские по крою. Руки, сложенные на груди, были тонкими и сухими, как переплетённые корни, а кожа на них казалась испещрённой мельчайшими письменами — словами на языках, которых уже не помнили даже древнейшие из гостей. Его лицо было лишено выраженных черт — смутный овал, на котором выделялись лишь глаза. Не глаза — жемчужины. Совершенно круглые, матово-белые, без зрачков. Они не смотрели — они впитывали свет и образы, как страницы впитывают чернила.       Он поклонился — неглубоко, но с оттенком почтения, адресованным скорее знанию, чем персоне. — Прошу прощения за вторжение, Снежная Госпожа. Мастер, — его голос был абсолютно сухим, без тембра, похожим на шелест перелистываемого фолианта. — Мой интерес… академический. Я — Хранитель Теневых Фолиантов. Моего имени нет в списках гостей, ибо я не гость. Я часть этого места. И его памяти. Я помню то, что другие предпочли забыть.       Дазай медленно перевёл на него взгляд, улыбка застыла на его лице, став чуть более острой. — Часть интерьера? Очаровательно. А у вас есть брат-гардероб или сестра-люстра? Или, может, дядя-камин? — Дазай, — тихо, но чётко предупредила Эйено, не отрывая взгляда от фонтана. В её голосе был лёд, но под ним — тревога. Она знала, кто такие Хранители. Знала, что они никогда не подходят просто так.       Хранитель, казалось, проигнорировал шутку. Его жемчужные глаза остановились на лице Дазая. Не на глазах, а именно на общем абрисе — скулах, линии подбородка, изгибе бровей. Это был взгляд архивариуса, сверяющего оригинал с гравюрой столетней давности. — В архивах, за которыми я наблюдаю, — заговорил он с той же бесстрастной интонацией, — сохранились визуальные записи. Не картины — они лгут. А мгновенные отпечатки, сделанные светом на чувствительной к магии слюде. Они фиксируют не идею, а факт. Среди них есть несколько, посвящённых периоду… до Солнцеворота.       Он сделал паузу, давая им понять вес слова. «Солнцеворот» — событие, после которого мир изменился навсегда. — На них изображён тот, кого в анналах вашего угасшего рода, Госпожа, титуловали как Прародителя. Владыку Рассветных Холодов. Первый Укус. — Жемчужины его глаз, казалось, на мгновение потускнели, вбирая в себя свет зала, чтобы яснее показать внутреннюю картину. — Анфас. Профиль. Три четверти. Сходство… — он на секунду замолчал, подбирая слово, — тревожное. Анатомически точное. За исключением, разумеется, цвета глаз. На слюде они отливают серебром пустоты. А у вас… карие. Очень живые. Очень… тёплые.       Воздух в нише стал гуще. Звон серебряных капель в фонтане внезапно показался оглушительно громким, как набат.       Дазай не перестал улыбаться, но теперь в его улыбке не было и тени беззаботности. Это был оскал, прикрытый вежливостью. Оскал человека, который только что узнал, что носит лицо покойника — и покойник этот был чудовищем. — Вы хотите сказать, — произнёс он медленно, растягивая слова, — что у меня есть двойник в вашем… фотоальбоме? Как мило. Надеюсь, у него был хороший фотограф. И надеюсь, он хотя бы улыбался на снимках. — Я хочу сказать, — перебил его Хранитель с мягкой, неумолимой настойчивостью, — что странности вашей природы, молодой человек, ваша способность… та, что отменяет саму суть магии… Они могут быть не случайной мутацией. Не аномалией. А наследием. Или, быть может, отголоском. Эхом той самой пустоты, что смотрела с тех пластин. Вы никогда не задумывались, почему вы так… неправильно вписываетесь в этот мир? Почему вы — как заноза в теле реальности?       Он повернул голову к Эйено. Его беззрачковый взгляд был невыносимым — не угрожающим, но знающим. Слишком много знающим. — Войны того времени закончились пеплом и забвением. Но история, Госпожа, имеет свойство замыкаться в кольцо. Особенно когда в ней участвовали существа вашего… калибра. Вы вернулись. — Жемчужины метнулись к Дазаю. — Не вернулся ли, в каком-то смысле, и он? Пусть и в иной форме? Пусть и с иным… содержанием? Или это просто жестокая шутка судьбы, что этот юноша носит лицо вашего величайшего греха и вашей величайшей потери?       Тишина, повисшая после этих слов, была тяжелее любого обвинения. Это был не вызов, не угроза. Это был вопрос, вывешенный между ними, как приговор, который ещё не зачитали. Как меч на тонкой нити.       Эйено наконец оторвала взгляд от фонтана. Она повернулась к Хранителю. На её лице не было ничего — ни гнева, ни страха. Только абсолютная, ледниковая пустота, страшнее любой ярости. Пустота, которую она сама выбрала когда-то, чтобы не сгореть. — Архивы, — произнесла она тихим, ровным голосом, который, однако, перекрыл звон серебра, — врут. Слюда трескается. Свет лжёт. Память искажается. Ты изучаешь тени, Хранитель. А тени — лишь отсутствие света. Он мёртв. Его нет. И никогда больше не будет.       Она сделала шаг вперёд, и холод, исходивший от неё, заставил даже бесстрастное существо отступить на полшага. — Этот человек, — она кивнула в сторону Дазая, не глядя на него, — мой спутник. Его природа — его дело и моя забота. Не твоя. И если ты хочешь, чтобы твои драгоценные фолианты и слюдяные пластины не рассыпались в прах от одного неосторожного сквозняка, забудь этот вопрос. Сотри его, как стираешь пыль с полок. Это не история. Это совпадение. Не более того.       Хранитель стоял неподвижно. Его жемчужные глаза, казалось, потускнели ещё сильнее, отражая её ледяную решимость. Он медленно кивнул — не в согласии, а в признании границы, которую ему только что провели. — Как пожелаете, Госпожа. Совпадение. — Он отступил, растворяясь в тени колонны так же бесшумно, как и появился. Его последние слова повисли в воздухе, как миазмы: — Интересно, сколько ещё таких «совпадений» потребуется, чтобы они сложились в закономерность…       Когда он исчез, в нише снова остались только они и безучастный звон ртутного фонтана. Эйено не смотрела на Дазая. Она снова уставилась в текущее серебро, но её плечи были неестественно прямыми, а пальцы, сжатые в кулаки, побелели в суставах.       Дазай развернулся к ней, его улыбка наконец исчезла. — Прародитель, а? Та старуха о нём же кряхтела, да? — его голос звучал непривычно тихо и деловито. — Рассветные Холода… Звучит пафосно. И, судя по реакции, больно бьёт по нервам. Мой вопрос: это «совпадение» — часть того багажа, из-за которого за мной теперь могут охотиться? Или… — он сделал паузу, — это то, что заставило тебя взять меня с собой в первую очередь?       Эйено не ответила. Она лишь закрыла глаза, будто пытаясь стереть с внутреннего века тот самый образ с потускневшей слюды. Образ, который преследовал её столетиями. Образ, который она своими руками обратила в пепел — и который, кажется, имел наглость родиться заново.             Хранитель растворился в тени, унося с собой висящий в воздухе вопрос, тяжелее свинца. Тишина в нише зазвенела новым, неприятным тоном. Дазай наблюдал за профилем Эйено, ожидая хоть какого-то продолжения, объяснения, отвода. Но она лишь медленно разжала пальцы, впившиеся в складки платья, и провела ладонью по бедру, будто стирая невидимую пыль — жест безупречного, ледяного самообладания. — Архивы врут, — повторила она снова, уже не существу, а самой себе, или, может быть, ему. Её голос был ровным, но в нём стояла сталь окончательного вердикта. — А болтовня — дурная привычка. Здесь её слишком много.       Она не стала смотреть на него. Вместо этого её взгляд, острый и оценивающий, метнулся по залу, выхватывая из калейдоскопа лиц новую точку приложения сил — или новое укрытие. Древний тролль, бубнящий у карты невидимых владений, оказался идеальной мишенью. Хотя бы потому, что его монолог о «границах по жилам земли» был предсказуемым, длинным и не требовал вдумчивых ответов. — Извини, — бросила она Дазаю через плечо уже на ходу. — Мне нужно освежить память о географии. Не теряйся.       Это была не просьба. Это был приказ, замаскированный под светскую любезность. Она уходила от разговора, от этого места, от невысказанного вопроса, погружаясь в другую, более безопасную форму войны — словесную. Дазай видел это. Он остался на секунду, глядя ей вслед, а потом его взгляд сам потянулся к центру зала, выискивая новые возможности для своего специфичного саботажа. Прародитель мог и подождать. А вот граф Теней, кажется, наконец собрал свою рассыпавшуюся форму и теперь выглядел особенно раздражённо. Слишком хорошая возможность, чтобы её упускать.       Их пути разошлись — она к троллю, он — к новой жертве своего любопытства. Но нить, связывающая их в этом враждебном пространстве, оставалась натянутой. Пока она слушала каменное бормотание о «дани эхам», часть её сознания, как сканер, продолжала отслеживать ту единственную, неправильную вибрацию в зале — его присутствие. Пока она не перестала её чувствовать.       Эйено оказалась втянута в очередной «деликатный» разговор — на этот раз с древним троллем горных кланов, чья серая, каменная кожа пахла пылью веков и озоном разломов. Он бубнил что-то о «границах по жилам земли» и «дани эхам в пещерах», жестикулируя пальцами, похожими на обломки сланца. Его голос был монотонным, как горный обвал, и она почти отключилась от содержания — ровно до того момента, пока не поняла, что больше не слышит Дазая. Не в буквальном смысле — его болтовня не долетала сюда. А в том, другом. В вибрации, которую она привыкла чувствовать на границе сознания. Его аура исчезла. — Ваши доводы… каменны, — произнесла она механически и сделала шаг в сторону, разрывая круг беседы.       В этот момент к ней подплыл слуга с подносом — эльф с пустыми, как у озёрной глади, глазами. На подносе стоял единственный бокал с жидкостью цвета запёкшейся крови. — От господина из Ковена Полуночных Снов, — безэмоционально произнёс эльф. — «Чтобы развеять скуку столь величественного вечера».       Взгляд Эйено, ледяной и тяжёлый, скользнул по залу в поисках той самой, внезапно пропавшей точки хаоса. И нашёл. У дальних колонн мелькнула знакомая спина в чёрном смокинге. Он был цел и невредим и уже вёл оживлённую беседу с кем-то, чьи щупальца мягко обвивали ближайшую вазу. Облегчение было мимолётным и тут же сменилось леденящим раздражением. — Передайте господину, что моя скука — моя личная крепость. И я не нуждаюсь в его ключах.       Она проследовала за чуть уловимым, знакомым шлейфом — лёгким, с оттенком сандала и чего-то горького. Но теперь к нему примешивалось что-то приторно-сладкое, тягучее, как сироп, и пьянящее, как испарения от перезрелых фруктов. Запах соблазна и ленивой охоты. Запах суккубши.       След вёл за стойку, в сторону от основного зала, и приводил к неприметной, обитой тёмным бархатом двери в глухой стене, за тяжёлым гобеленом, изображавшим сцену грехопадения — или, возможно, наоборот, вознесения. Она не стала стучать.       Рука её не дрогнула. Резким, точным движением она распахнула дверь, и створка с глухим стуком ударилась о стену. Картина внутри была банальной до зубной боли, но выполненной в сверхъестественных, гиперреалистичных деталях. Тусклый свет магического шара-светильника, приглушённый алым абажуром. Дазай, стоя спиной к двери, слегка разгорячённый (что само по себе было тревожным знаком), поправлял сбитую бабочку на шее. А рядом с ним, прислонившись к стене с томным, победным, откровенно собственническим видом, стояла она.       Суккубша. Её платье из чёрного шифона сползло с одного плеча, обнажив бархатистую кожу цвета старой, отполированной временем слоновой кости. Маленькие, изящно закрученные рожки на голове мерцали перламутром — единственная деталь, которую она не прятала под иллюзией. Огромные, фиалковые глаза плескались раздражением, смешанным с высокомерным презрением. Она была красива той красотой, от которой у людей останавливается сердце в буквальном смысле. — Не помешала? — громко, чётко спросила Эйено из проёма. Лёд в её голосе мог бы заморозить весь зал.       Суккубша медленно перевела на неё взгляд. — Помешали… — процедила она сквозь идеальные губы. — Уходи. Ты не в своём амплуа. Здесь ловят наслаждение, а не разыгрывают трагедии.       Эйено сделала шаг внутрь. Её тень накрыла половину комнаты. — Я старалась, — ответила она без тени смущения. — У тебя есть пять секунд. Если не скроешься с глаз моих в этот миг, мне придётся… подпортить твоё милое, кукольное личико. Так, что даже магия не соберёт его обратно.       Суккубша фыркнула, не двигаясь. Она чувствовала свою власть — власть существа, чьи чары действовали даже на древних. — Ты мне не указ, старуха, — прошипела она. — Он сам сюда пришёл. Сам смотрел. Сам хотел.       Тогда Эйено перестала улыбаться. Всё её лицо стало каменной маской. Она просто… показала клыки. Они были неестественно острыми, идеальными, будто выточенными из чёрного алмаза. И её взгляд… стал взглядом хищника, который уже измерил расстояние до горла жертвы. — Отвали от него. Ёбаная сучка.       Изменилось всё. Воздух сгустился до плотности воды. Свет задрожал, словно испугавшись. Суккубша вжалась в стену, её уверенность испарилась, сменившись чистым, животным страхом — страхом добычи, которая внезапно поняла, что охотник не она. Не произнеся больше ни слова, она метнулась, накинула платье и исчезла, будто её выдавили из реальности. Только запах приторных духов остался, медленно оседая.       Эйено перевела взгляд на Дазая. Он наблюдал за ней с живым, неподдельным интересом, и его ухмылка была всё такой же невыносимой. — Я вижу, ты отлично нашла общий язык с троллем, — заметил он с лёгкой, как ни в чём не бывало, ухмылкой.       Эйено медленно перевела на него ледяной взгляд. В её глазах всё ещё плясали отблески того древнего, хищного огня. — У меня большой опыт. Постоянно общаюсь с идиотами. Особенно с одним конкретным, — её голос был ровным, но в нём звенела сталь.       Дазай хохотнул — легко, почти искренне. — Ты самый конченый двадцатидвухлетний придурок из всех, кого я видела, — продолжила она тем же ровным, бесстрастным тоном. — Как тебя до сих пор грузовик не переехал? — Было дело, — легко парировал он, но в глубине его карих глаз мелькнуло что-то похожее на благодарность. — Кстати, назревший вопрос: а зачем ты вообще вечно таскаешь меня с собой, как любимую игрушку? — Потому что помрёшь без меня! — отрезала она, хватая его за локоть с такой силой, что кости хрустнули, и решительно потащила обратно в зал. — И не визжи. Сам виноват.

***

      Инцидент в подсобке стал последней каплей. Шёпот о произошедшем разнёсся по залу быстрее любой магии — древние существа обожали сплетни не меньше людей. Когда они вернулись в главный зал, двигаясь к выходу сквозь внезапно расступившуюся толпу, их путь преградил Он Сам. Личная тень Ковена Увядающего Корня материализовалась перед ними — не как гость, а как живое препятствие, выросшее из пола.       Вельзевул.       Он не был высоким. Он был массивным, приземистым, как старый пень, вросший в землю на века. Его тело казалось вылепленным из влажной, тёмной земли и переплетённых, скрюченных корней. Ни лица, ни конечностей в человеческом понимании — только нагромождение древесных наростов, узлов и трещин, в глубине двух самых тёмных впадин светились две точки тусклого, жёлто-зелёного света, как гнилушки в ночном лесу. От него пахло сырой могильной глиной, грибным мицелием, разлагающейся листвой и старой, застоявшейся, как болотная вода, злобой. — Хочешь убить меня? — его голос прозвучал сначала хрипло, клокочуще, будто пузыри поднимались со дна трясины. Но уже через секунду очистился, стал твёрдым, звонким и сухим, как удар корня о камень. — В ОЧЕРЕДЬ, СУКА!       Тишина в зале упала, как гильотина. Даже свечи, казалось, замерли. Это был не намёк, не угроза вполголоса. Это был открытый, публичный вызов, брошенный на виду у всех старейшин, кланов и свидетелей. Нарушение всех неписаных правил этикета ради демонстрации силы. Теперь любое слово, любой жест Эйено становился прецедентом.       Эйено не стала ничего говорить в ответ. Она лишь рассмеялась.       Это был не тот ледяной, беззвучный смех, что был раньше. Это был звонкий, почти беззаботный, искренний смех молодой девушки, которой только что сказали самую нелепую и смешную шутку в мире. Она откинула голову назад, и её белые волосы рассыпались по плечам серебристым водопадом. В этом смехе было всё — и презрение, и усталость, и древняя, опасная игривость. — Да ты что! — воскликнула она, вытирая несуществующую слезу с ресниц. — Яд вообще не действует! Ну серьёзно! — Она сделала лёгкое, игривое па — почти танец: шаг, поворот, взмах рукой. От её каблуков по чёрному ониксу рванулись не трещины льда, а паутинки тонких, тёмных разломов, из которых на мгновение вырвался сухой, багровый жар, будто из-под земли пробилось дыхание давно потухшего, но не остывшего вулкана. Пол вокруг неё побелел и задымился — не от мороза, а от мгновенного обжигающего перепада температуры. — Хочешь, спляшу? Могу ещё! — И она сделала ещё один пируэт, нарочито небрежный, но смертельно грациозный, будто лебедь на тонком льду.       Вельзевул отпрянул. Не от танца. От этого сухого, пожирающего жара, который был прямой противоположностью его влажной, гнилостной природе. Его уверенность дала первую трещину — и эта трещина пахла паникой. — Совет тебе, милок, — добавила она уже шёпотом, но в мёртвой, гробовой тишине зала его слышали даже те, кто стоял у дальних колонн. Она наклонилась к нему чуть ближе, как бы делясь задушевным секретом, и её шёпот нёсся под сводами, как зимний ветер. — Если лезешь на вампира, которому хреналион лет, не стоит надеяться на свою милую регенерацию и древесную броню. Древесина, даже живая, горит. А моё пламя когда-то выжигало целые рощи таких, как ты. Ты — просто следующий сухой сучок. Соображаешь?       И затем она совершила самое дерзкое, что только можно было сделать в их мире. Она развернулась к нему спиной. Полностью. Демонстративно. Показывая, что он — пустое место, не стоящее даже её внимания. Она взяла Дазая под руку, её пальцы сжали его локоть — жест одновременно защитный и собственнический. — Переходим к плану Б, — сказала она ему ровным, будничным голосом, как будто обсуждала покупку хлеба по дороге домой. — У нас был план Б? — так же спокойно, но с лёгким, неподдельным любопытством уточнил он, позволяя ей вести себя к выходу. — До этого момента — нет, — отозвалась она, уже подходя к массивным, резным дверям из чёрного дерева, украшенным барельефами стонущих лиц. — Но если что, в алфавите ещё тридцать одна буква. На все случаи жизни.

***

      На выходе они проходили мимо кучки молодых, перепуганных оборотней в слишком нарядных, тесных фраках. Они что-то панически шептали, и в их обрывках фраз мелькали слова: «…война…», «…нарушение Перемирия…», «…конец всего, она же его публично…».       Эйено, не останавливаясь, не замедляя шага, бросила через плечо, даже не взглянув на них: — Вот вы все орёте: «Конец света! Конец света!» Чего бояться-то, милые, объясните? Ну, закончился свет… и что? — Она на секунду повернула голову, и в её усталых глазах мелькнула ледяная искорка — та самая, которую Дазай видел в первую встречу. — Включите фонарик. Ну или свечку зажгите, в конце концов. Какие проблемы-то?       Дверь за ними захлопнулась с мягким, но окончательным, словно щелчок замка на крышке гроба, звуком, отсекая мир, где политику вершили взглядами, а души были разменной монетой в древней, беспощадной игре. Они вышли на пустынную ночную улицу Йокогамы. Воздух, пахнущий морем, выхлопами, дальним дымом и простой, грубой жизнью, ударил в лицо, как глоток чистого, ледяного кислорода после удушья.       И тут Эйено пошатнулась. Сначала едва заметно, потом сильнее. Она уперлась ладонью в холодную, шершавую стену соседнего здания, пытаясь удержать равновесие. Её дыхание, до этого ровное и невидимое, стало сбивчивее, глубже. — Ну что, — раздался рядом спокойный, лишённый обычной игривости голос Дазая. — Всё-таки яд подействовал? Тот, что в вине от Ковена Теней? Я же предупреждал. — Хочешь, спляшу? — буркнула она, пытаясь парировать, но её голос потерял стальную твёрдость, став хриплым и слабым. Ноги вдруг подкосились, лишились силы, и она начала сползать по стене, как тряпичная кукла — та самая, что держалась весь вечер, а теперь рассыпалась.       Он поймал её. Она была удивительно лёгкой в его руках, почти невесомой, как пустая скорлупа, из-под которой ушло многовековое содержимое. В тусклом, жёлтом свете уличного фонаря её лицо, всегда такое белое и совершенное, казалось теперь прозрачным, фарфоровым, хрупким. Она зажмурилась, потом с трудом, будто веки налились свинцом, открыла глаза, пытаясь сфокусировать расплывающийся взгляд на его лице. Её зрачки были неестественно расширены, поглощая почти всю радужку. — Знаешь… — прошептала она, и её голос был слабым, с хрипотцой, будто простуженным. Её пальцы слабо вцепились в ткань его пиджака, словно он был единственным якорем в мире, который поплыл. — Я бы, наверное… оценила те голубые глаза…       Она сделала паузу, собираясь с силами, и в этой паузе было всё — и столетия боли, и усталость, и что-то новое, ещё не названное. — …если бы до безумия не любила вот эти… карие…       Её голова упала ему на плечо. Дыхание стало ровным, но глубоким и тяжёлым, как у спящего после долгой болезни. Это был не сон, а тяжёлый, вынужденный откат — расплата за вечер, где каждое слово было ударом, каждое движение — поединком, а каждая улыбка — тщательно подогнанной маской для клыков.       Она сказала, что яд не действует. Она солгала. Он действовал. Не смертельно — на такое существо, как она, простых смертельных ядов почти не осталось. Но он действовал. Высасывал силы, притуплял реакцию, заставлял древний, могущественный организм бросать все ресурсы на внутреннюю, невидимую битву. Она знала это с первого глотка. И всё равно выпила. Потому что отказ от тоста был бы слабостью, уязвимостью, пятном на репутации. А слабость на таком балу была хуже смерти. Это был бы смертный приговор — отсроченный, но неизбежный.       Дазай стоял, держа её на руках, и смотрел на спящий, равнодушный город. Знакомая улыбка наконец сползла с его лица. Осталась только усталая, холодная ясность и глубокая, безмолвная дума. Он только что стал свидетелем игры, правила которой едва начинал понимать. Игроком в которой он, сам того не желая, уже стал. Его ценность, его опасность, сама его сущность оказались разменной монетой на этом древнем столе.       И женщина на его руках — древняя, опасная, ядовитая, — только что призналась ему в любви. Не прямо. Не так, как признаются обычные люди. Но он услышал. Он понял.       Он поправил её голову у себя на плече, устраивая поудобнее, и усмехнулся — криво, устало, но искренне. — Карие, значит, — пробормотал он себе под нос. — Надо же. А я всегда считал, что этот цвет скучный. Как половина мебели в Японии.       Ответом ему было только ровное, глубокое дыхание и мерный стук её сердца — того самого, которое, по легендам, не билось.       «Бал Кровавой Луны» закончился.       Настоящая игра только начиналась.