«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      Тишина в служебной машине была не просто отсутствием разговора. Она была плотной, влажной субстанцией, которая впитывала в себя шум двигателя и шорох шин по мокрому асфальту, превращая их в далёкий, приглушённый гул. Дазай вёл машину одной рукой, украдкой, краем глаза наблюдая за своей напарницей.       Эйено сидела, прижавшись лбом к ледяному стеклу пассажирского окна. Ресницы её были опущены, но веки не были спокойными — они мелко, почти неразличимо подрагивали, будто за закрытыми глазами происходило что-то стремительное и тревожное. Время от времени она чуть сильнее прикусывала изнутри щёку — короткий, безжалостный укол боли, которым она перебивала особенно громкий обрывок чужой эмоции. Кончики пальцев на колене едва заметно вздрагивали, но не от холода: кожа, прижатая к стеклу, была настолько ледяной, что на стекле начал проступать лёгкий изморозный узор.       Медальон «Увядающего Корня» лежал у неё на коленях, как клякса из жидкой тьмы, поглощавшая тусклый свет уличных фонарей. Иней на её плече давно растаял, оставив после себя не мокрое пятно, а нечто куда более странное: ткань её белого плаща на том месте будто истончилась, стала полупрозрачной, выцвела до грязновато-серого оттенка. Её фактура — обычно плотная шерсть — казалась рыхлой, рассыпчатой, будто её коснулась сама энтропия, ускорившая свой бег в одной точке.       Она не спала. Дазай это понимал безошибочно. Её дыхание было слишком ровным, слишком контролируемым, чтобы быть сном. Но иногда этот контроль давал трещину: на выдохе проскальзывала короткая, почти беззвучная заминка, словно она захлёбывалась чужим воздухом. — Он тебя заразил, — констатировал Дазай, не как вопрос, а как вывод, выведенный из совокупности этих мельчайших сигналов. — Эхом, — тихо, не открывая глаз, ответила она. Голос шёл издалека, через слой ваты. — Осколками. Обрывками чужих чувств, которые он собрал, но не успел переварить. Пройдёт. Моё собственное… достаточно концентрированное и… едкое, чтобы их подавить, растворить. Процесс просто неприятный. Как слушать сотню чужих радиопередач одновременно на полную громкость. — А твой «нектар»? — спросил он, плавно заворачивая на знакомую улицу. — Он вернулся в бутылку? Или бутылка теперь всегда будет чуть приоткрыта?       На её бледных, почти бескровных губах дрогнуло подобие улыбки. Безрадостное, усталое движение мышц. Пальцы на медальоне на секунду сжались так, что костяшки побелели. — Вино, однажды откупоренное и давшее глотнуть воздуху, никогда уже не станет прежним, — прошептала она. — Оно окислится. Изменит букет. Оно просто… знает свой вкус теперь чуть острее. И я знаю. — Она сделала паузу, в горле что-то едва уловимо дёрнулось. — Цену за этот вкус.       Он припарковался у здания Агентства. В окне кабинета Фукудзавы горел одинокий жёлтый свет настольной лампы — старый страж, всё ещё несущий свою вахту. — Что скажем боссу? — Дазай выключил зажигание, и тишина стала абсолютной. Он повернулся к ней, положив руку на спинку её сиденья. — «Поймали эмоционального пиявку низшего звена, нашли медальон древнего культа энергетических паразитов, моя напарница чуть не стала донором для банка чувств, но в целом — рабочий день удался»? — Скажем, что был эспер с ментально-эмоциональной способностью, — монотонно, будто зачитывая протокол, произнесла Эйено, открывая глаза. В них была ясность, но в глубине таилась глубокая, костная усталость. Она на мгновение задержала взгляд на Дазае, и в нём мелькнуло нечто похожее на оценку: не проверку на прочность, а почти сестринское «держись». — Способность к абсорбции и вампиризму на уровне психики. Цель нейтрализована. При нём обнаружен опознавательный знак, указывающий на возможную группировку. Без лишних… мифологических или иных специфических терминов. Он и так догадается. — А твоё плечо? — кивнул Дазай на выцветшее пятно.       Она бросила короткий взгляд на ткань, которую словно поцеловало само время. — Побочный эффект от контакта со способностью нестандартного типа. Затянется. Или не затянется. Не важно.       Они поднялись в кабинет. Фукудзава слушал их скупой, тщательно отредактированный отчёт, сложив руки перед собой. Его лицо было каменной маской, но глаза, острые и всевидящие, методично скользили с Дазая на Эйено. Надолго задерживаясь на её не по возрасту уставшем лице, на тени под глазами и, конечно, на том странном выцветшем участке плаща. Его взгляд не выражал жалости, только оценку — оценку ущерба и скрытых последствий. — Эмоциональный вампиризм, — медленно, растягивая слова, повторил он, будто вкладывая в них свой собственный, более старый смысл. — И символ. Покажите.       Эйено молча вынула медальон и положила на полированную столешницу. Металл глухо стукнул о дерево. Фукудзава взял его, поднёс ближе к свету, повертел. В глубине его глаз, в едва заметном сужении зрачков, что-то шевельнулось — узнавание старого солдата, нащупывающего знакомый шрам от давно забытой раны. — «Увядающий Корень», — произнёс он тихо, почти про себя, пробуя на вкус слово, которое не произносил десятилетиями. — Я… сталкивался с этим символом. Очень давно. Ещё до того, как были заложены первые камни этого здания. Тогда пропадали не просто девушки. Пропадали особые эсперы. С нестабильными, мощными, опасными дарами. Их находили… не мёртвыми. Пустыми. Без воли, без искры в глазах, с полностью выжженной, опустошённой душой. Расследование зашло в тупик, все следы вели в никуда. А этот символ… он всплыл однажды в захваченных архивах Портовой Мафии. Без объяснений. Как знак организации-призрака, о которой говорили шёпотом. Организации, «питающейся чужим даром».       Он отложил медальон и поднял взгляд. Но смотрел он не на обоих — он уставился прямо на Эйено. Его взгляд был тяжёлым, как свинцовая пластина. — Вы знаете, что это такое. По-настоящему. Не по архивам.       Это был не вопрос. Это был приговор. Дазай замер, наблюдая за безмолвным поединком между непроницаемым боссом и не менее загадочной напарницей.       Эйено не опустила глаз. Она выдержала этот взгляд, но Дазай заметил, как на долю секунды её ресницы дрогнули, а уголок губ едва уловимо опустился вниз — не страх, а усталое «опять». Она чуть глубже вдохнула, словно перед прыжком в ледяную воду, и ответила: — Да. — Одно слово, но в нём была тяжесть признания, которую, казалось, она несла уже не первую жизнь. — Они не люди. И не эсперы в том смысле, как вы это понимаете. Они — древние паразиты, вышедшие из тени между мирами. Они охотятся на любую концентрированную внутреннюю силу. Не важно, дар ли это, неукротимая эмоция или… древняя кровь, несущая в себе память. Этот инкуб был низшим звеном. Сборщиком-фуражиром. Там, наверху в их иерархии, — она слегка кивнула, будто «наверху» было конкретным, тёмным местом на карте реальности, — есть те, кто перерабатывает собранное, очищает и… потребляет. — И они теперь знают о вас, — заключил Фукудзава, его голос стал ещё тише, но опаснее. — Вы стали для них одновременно и лакомой целью, и непосредственной угрозой. Вы сожгли мост. — Мы сожгли их аванпост, — парировала Эйено, её тон оставался ровным, но где-то в глубине горла снова прорезалась та самая хрипотца. — Они отступили, но оставили след. Намеренно. — Она достала из внутреннего кармана свёрнутую бумажку и положила рядом с медальоном. — Портовый склад №7, ангар «Сильвер». «Полуночник. Обмен». Это либо ловушка, рассчитанная на нашу горячность. Либо… квест. Испытание. Они проверяют наш уровень, нашу решимость.       Фукудзава взял бумажку, изучил почерк. — Вы пойдёте. Оба, — объявил он после паузы. — Но не сейчас. Сейчас, начиная с этой минуты, вы оба отстраняетесь от всех дел на суточный отдых. А завтра вечером — на склад. С полной поддержкой. Я подниму Рампо, как только он появится. Ацуши и Кёка будут на связи для тактического обеспечения. — Его взгляд стал ледяным, как клинок катаны. — Мы не позволим охотиться на наших людей. На членов Агентства. И если эта… организация считает улицы Йокогамы своей частной охотничьей угодьей, мы разъясним им их ошибку в максимально доступной для них форме. Ясно?       Эйено кивнула — один раз, коротко и чётко. Дазай лениво поднял руку в подобии салюта, но без обычной шутливости. Когда они повернулись к выходу, голос Фукудзавы остановил её: — Шадо.       Она обернулась на пороге. — То «вино», что вы… вскрыли сегодня, чтобы заманить хищника, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала не начальственная строгость, а что-то отцовское, усталое и поэтому бесконечно серьёзное. — Убедитесь, что бутылка снова хорошо закупорена. И поставлена на самое дальнее место в погребе. Ради вас самих. Сила, рождённая из такой тьмы, имеет привычку просачиваться наружу, когда за ней перестают следить.       В коридоре, за тяжёлой дверью, снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом спящего здания. Эйено, сделав несколько шагов, вдруг пошатнулась и прислонилась к прохладной стене, снова закрыв глаза. Её дыхание стало громче, прерывистее — не от слабости, а от того, что сдерживать внутренний шторм становилось всё труднее. Пальцы с силой впились в виски, словно она пыталась физически удержать череп от раскалывания. Сквозь стиснутые зубы вырвался еле слышный, похожий на шипение выдох. — Иди, — сказала она Дазаю, не глядя на него, голос был приглушённым, почти хриплым. — Отдыхай, как велел босс. — А ты? — он не двинулся, наблюдая, как она борется с чем-то невидимым. — Мне нужно… проветрить голову, — прошептала она. — Эхо слишком громкое. Как будто сотня голосов одновременно кричит о своей смерти, любви, страхе. И один из них… — она запнулась, — …мне знаком. Я должна понять, чей.       Лёгкая морозная дымка струилась от её дыхания и от самой кожи, конденсируясь в холодном воздухе. Контраст между ледяным телом и внутренним пламенем, которое она сейчас из последних сил держала в узде, был почти осязаем.       Дазай помолчал, затем неожиданно мягко, без обычной маски, заговорил: — Знаешь, если эти обрывки чужих страданий такие навязчивые… может, с ними нужно поступить не как с вражеским шифром, который нужно сломать, а как с… перехваченной радиопередачей? Не подавлять шум, а вслушаться в него? Вдруг в этом визге и шепоте есть не просто боль, а сигнал? Координаты? Адрес, который мы нашли на бумажке, — это парадная дверь, явно заминированная. А настоящая зацепка, тайный ход… может, он замаскирован в том, что этот паразит принёс с собой и случайно вбросил тебе в голову?       Эйено медленно открыла глаза. В её взгляде промелькнуло изумление, смешанное с усталой, почти невероятной благодарностью. И одновременно с этим внутри неё на мгновение наступила тишина — голоса стихли, будто прислушиваясь к его словам. Остался только один, её собственный, звучащий как далёкий ледяной ветер: «Он прав. Слушай». — Это… чертовски логично, — выдохнула она, и в голосе прозвучала слабая, хриплая усмешка. — И чертовски неприятно. Прослушивать чужие кошмары. — Добро пожаловать в мир настоящей детективной работы, ваше высочество, — он ухмыльнулся, но беззлобно. — Он построен на неприятных истинах, запахе старого кофе и умении находить узор в каше из чужих страданий. Ладно. Я буду внизу, на том ужасном кожаном диване в холле. Если эхо станет невыносимым или в нём вдруг проступит чей-то забытый адрес, имя или пароль… кричи. Или, там, мысленно зови. Я, вопреки всем ожиданиям, чутко сплю.       Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Эйено смотрела ему вслед, пальцы всё ещё впивались в виски, но теперь в её позе была острая сосредоточенность. Он был прав. Бежать от шума, пытаться его задавить — значит играть по правилам тех, кто оставил след. Нужно было сделать обратное. Вслушаться. Как бы мучительно это ни было.       Она оттолкнулась от стены и направилась к лестнице, ведущей на крышу. Ей нужен был холодный ночной ветер, бескрайнее небо и высота, чтобы отделить жалкий шёпот чужих душ от вечного, знакомого грома её собственных воспоминаний. И, возможно, расслышать в этом хаосе то, что станет ключом.       А внизу, на диване, Дазай смотрел в потолок и задавал себе вопрос, который с каждым часом становился всё более личным: что за трон сгорел в её прошлом, превратившись в пепел? И не пытаются ли теперь силы, стоящие за «Увядающим Корнем», раздуть из этого пепла новый пожар — с ней, а может, и с ним самим, в центре?