«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      Воздух в тренировочном зале был прогрет до предела, тяжёлый от влаги и звуков — глухих ударов по груше, скрипа подошв о маты, ровного дыхания Ацуши, прерываемого сосредоточенным вдохом перед каждым движением. Эйено и Ацуши работали в унисон, медленно и методично. Сегодня не было игры в кошки-мышки. Это была отработка защиты — чистая, простая механика. — Шаг вперёд, не назад, — голос Эйено звучал ровно, беззвучно рассекая густой воздух. Она стояла перед Ацуши, ладони раскрыты, как щиты. — Если отступаешь — отдаёшь инициативу. Ты не дерёшься. Ты держишь линию. Почувствуй пространство за спиной. Оно — твоё.       Ацуши кивнул, капля пота скатилась с виска. Он шагнул вперёд, предплечьем блокируя её медленный учебный удар, и тут же, не атакуя, занял место, которое она условно освободила, сместившись вбок. Движения были ещё немного неуклюжими, но в них уже угадывалась та самая, звериная экономия усилий. — Лучше, — сказала она без улыбки, но в интонации мелькнула та редкая нота почти-одобрения, которую Ацуши уже научился распознавать.       Эти тренировки стали для неё странным якорем. Здесь не было прошлого, не было Ковена, не было эха Прародителя. Был только простой, ясный долг: научить. И в этом был покой — почти такой же глубокий, как тишина на крыше перед рассветом.       Дверь в зал с резким скрипом распахнулась, разрывая ритм. На пороге стоял Куникида. Его лицо было суровее обычного, в руке он сжимал свежий листок из факса. — Прервитесь, — бросил он, и его взгляд, тяжёлый и не терпящий возражений, остановился на Эйено. — Срочное задание. Ты и Дазай. Через десять минут у выхода.       Ацуши опустил руки, его лицо вытянулось от разочарования. — Но мы же только… — Поручение начальства не обсуждается, — отрезал Куникида, разворачиваясь. — Шадо, со мной. Немедленно.       Эйено выпрямилась. Короткий кивок Ацуши — «продолжим позже» — и она последовала за Куникидой в коридор. В дверях на мгновение задержалась, бросив взгляд через плечо. Ацуши уже собирал разбросанные перчатки, плечи чуть опущены, но он не сломлен — ученик, готовый ждать.       «Хороший мальчик, — мелькнуло у неё. — Слишком хороший для этого мира».       В кабинете Фукудзавы уже ждали. Воздух был густым от невысказанной серьёзности. Сам Фукудзава стоял у окна, заложив руки за спину — поза, которую он принимал перед особенно неприятными разговорами. Дазай, непривычно молчаливый, изучал фотографии, разложенные на столе. Даже его обычная расслабленность сейчас казалась натянутой — он не болтал ногой, не вертел в пальцах ручку, не предлагал никому двойного самоубийства.       Снимки были мрачными: застывшие кадры с камер наблюдения, запечатлевшие испуганные детские лица на окраинах города. Маленькие фигурки, уходящие куда-то в темноту. Добровольно. Целенаправленно.       Эйено вошла беззвучно, но Дазай, не оборачиваясь, чуть заметно повёл плечом — он всегда знал, когда она появлялась. То ли по запаху гари и жасмина, то ли по едва заметному перепаду температуры. Он поднял голову, и их взгляды встретились поверх разбросанных фотографий. В его карих глазах не было обычной игривости — только холодная, сосредоточенная серьёзность. — Дети, — сказал он вместо приветствия, и в этом слове прозвучало что-то, чего Эйено никогда раньше не слышала в его голосе. Отвращение. Не к детям — к тому, что с ними сделали. — Пятеро за неделю. Все ушли сами. — «Хикари», — без предисловий начал Фукудзава, оборачиваясь от окна. — Заброшенная детская больница. За последнюю неделю — пять пропавших. Все из неблагополучных семей, все уходили сами, целенаправленно, в сторону больницы. Ни следов похищения. Ни требований.       Он подошёл к столу и ткнул пальцем в спутниковый снимок здания — угрюмый бетонный корпус, утопающий в зарослях, похожий на гниющий зуб, забытый в десне старого района. — Место с историей. В пятидесятых там проводили сомнительные эксперименты над детьми-пациентами под видом лечения. Закрыто после скандала. Местные обходят стороной. Говорят, там «неспокойно». — Призраки? — спросил Дазай, не отрывая взгляда от фото. На снимке — мальчик лет восьми, глаза пустые, застигнутые врасплох камерой наблюдения. Так смотрят не на мир. Так смотрят на зов. — Не в обычном смысле, — вмешалась Эйено, и её голос прозвучал глуше, чем обычно. Холодный ком сжался у неё в животе при слове «Хикари». — Скорее… остаточные явления. Сильный эмоциональный выброс, особенно детский, может кристаллизоваться в месте. Годами. Десятилетиями. Создавать иллюзии. Притягивать тех, кто резонирует с этой болью.       Она перевела дыхание и добавила тише, почти про себя: — Дети, которым некуда идти, слышат зов тех, кому когда-то тоже было некуда. Это не магия. Это… резонанс. Все посмотрели на неё. Фукудзава — с тяжёлым, понимающим прищуром. Дазай — с тем особым выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда она выдавала знание, выходящее за рамки обычной эрудиции. — Именно на это и расчёт, — кивнул Фукудзава. — Вы двое — наши специалисты по нестандартным угрозам. Дети ещё могут быть живы. Каждый час на счету. Задание: войти, найти источник, нейтрализовать, эвакуировать пострадавших.       Он помолчал, затем посмотрел прямо на Эйено — тем самым взглядом, который не требовал ответа, но требовал понимания. — Ваше восприятие будет ключевым. Но будьте осторожны. В таком месте ваша собственная… чувствительность может стать уязвимостью.       Он не говорил о Прародителе, о Ковене, о призраке с голубыми глазами. Он говорил о том, что видел в её лице после каждого столкновения с тьмой. Эйено выдержала его взгляд, сжав челюсти. — Есть, — сказала она просто.       Дазай наконец выпрямился, оторвавшись от фотографий. Его взгляд скользнул по её лицу — быстрый, оценивающий, — и в нём промелькнуло что-то похожее на беспокойство. Впрочем, он тут же спрятал его за лёгкой, кривоватой усмешкой. — Значит, снова в гости к привидениям. Только на этот раз — к детским. — Он сунул руки в карманы, но пальцы, Эйено заметила, были напряжены. — Весело.       В его тоне не было обычной игривости. Сквозь сарказм пробивалась плохо скрываемая горечь. Задание пахло человеческим страданием самого низкого пошиба — таким, над которым даже ему не хотелось шутить.

***

      Заброшенная больница «Хикари» стояла, как гниющая кость, торчащая из тела старого района. Воздух вокруг неё был не просто тихим — он был втянутым внутрь, приглушённым, как в помещении перед грозой. Даже птицы не пели. Даже ветер, казалось, обходил это место стороной.       Дазай заглушил двигатель и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на обшарпанный фасад сквозь лобовое стекло. Затем щёлкнул зажигалкой — нервный жест, заменявший ему слова, — и вышел из машины. — Уютненько. Прямо как в детской книжке. Если, конечно, книжка о тотальном архитектурном упадке и безнадёге.       Эйено не ответила. Она вышла следом и замерла в двух шагах от машины. Её дыхание стало чуть глубже, ровнее — она настраивалась, как камертон. И то, что она почувствовала, заставило её на мгновение прикрыть глаза.       Не зловещее присутствие вроде Ковена. Не холодный след Покровителя. А фоновый гул — тихий, пронзительный, сотканный из тысячи перекрывающих друг друга шёпотов: испуганный лепет, сдавленный плач, тупой, застрявший в стенах ужас. Гул, который не смолкал десятилетиями. — Оно… дышит этим, — сказала она тихо, открывая глаза. — Здание помнит каждую каплю боли, пролитую в этих стенах. И оно голодно. Не злое — просто голодное.       Дазай бросил на неё короткий взгляд — не насмешливый, а оценивающий. — Ты в порядке? — Я в рабочем состоянии. Идём.       Внутри запах плесени и разложения был лишь верхней нотой. Под ним витал другой — приторный, лекарственный, с кислинкой старой крови и застарелого отчаяния. Для Дазая это была просто вонь. Для Эйено каждый вдох был ударом по нервам. Она чувствовала, как её собственное пламя внутри сжимается, будто пытаясь защититься.       Они двигались по коридорам, где краска свисала лохмотьями, а на полу валялись остовы инвалидных кресел и скелеты шприцев. Дазай шёл впереди, его фонарь выхватывал из мрака разваливающиеся палаты. Он был сосредоточен, деловит, необычно молчалив. Его «пустота» работала как скафандр — ужас места не мог к нему прилипнуть. Но Эйено видела, как он то и дело касался пальцами запястья, где под бинтами прятался шрам, — привычка, которую он сам, возможно, не замечал. — Ничего живого. Ни следов. Детей впустили, но не выпустили. Ловушка не физическая, — резюмировал он, останавливаясь у развилки коридоров.       Эйено шла за ним, и её собственные шаги отдавались в голове глухим эхом. Она видела не то, что он. Вспышки: тень, мелькнувшая за углом, слишком маленькая для взрослого; отражение в разбитом стекле — не её, а чьё-то детское, испуганное, с распахнутыми глазами; ощущение ледяных пальцев, схвативших за запястье там, где никого не было. Это были не призраки. Это были шрамы на самой реальности — эхо боли, которое она, со своей обострённой вампирской чувствительностью, слышала в полную силу.       Она споткнулась. Всего на мгновение — задела носком разбитую плитку. И тут же выпрямилась, но Дазай уже обернулся. — Эйено.       Они стояли перед дверью в бывшее отделение интенсивной терапии. На пороге валялась игрушка — потрёпанный плюшевый заяц с оторванным ухом. — Ты бледнее обычного, — заметил он без обычной насмешки. — И дышишь так, будто пробежала марафон. Что ты слышишь?       Она сглотнула ком в горле. Собственный голос показался чужим. — Дети близко. Их страх… он свежий. Он поверх всего остального. Перекрывает старые голоса. Они где-то здесь, впереди.       Дазай посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. В его карих глазах что-то мелькнуло — не жалость, не тревога, а что-то среднее, чему он сам не нашёл бы названия. — Если станет невыносимо — скажи. Я не потащу тебя дальше силой. — С каких пор ты стал рыцарем? — С тех пор, как понял, что ты единственная, кто терпит мои шутки о суициде без желания вызвать санитаров. — Он почти улыбнулся. — Идём.       Они нашли их в старой операционной. Пятеро детей — разного возраста, от шести до тринадцати, — сидели вдоль стены, прислонившись друг к другу. Глаза открыты, но взгляд устремлён в пустоту. Грудь поднималась и опускалась — они дышали. Но их не было здесь. Захваченные. Уведённые. Зов, который звучал для них как обещание покоя, держал их крепче любых цепей.       В центре комнаты, на месте старого операционного стола, висел в воздухе пульсирующий, полупрозрачный клубок. Он переливался тусклыми, болезненными цветами — грязно-жёлтым страха, синим одиночества, серым безнадёжности. От него к детям тянулись тонкие, почти невидимые нити — пуповины, связывающие их с источником. Сердце аномалии. Сконцентрированная детская агония, копившаяся здесь полвека.       Эйено замерла на пороге. Она чувствовала его — этот клубок — не как угрозу. Как крик. Бесконечный, застывший во времени детский крик, который никто никогда не услышал. — Якорь, — констатировал Дазай, обходя клубок по дуге. Его голос звучал деловито, почти холодно, но она слышала под этим натянутую струну напряжения. — Эмоциональный конденсат. Надо разорвать связь. Моя способность должна сработать, если найти физический носитель — старый инструмент, дневник, что-то материальное, к чему это привязано. — Нет, — голос Эйено прозвучал хрипло, но твёрдо. Она стояла, слегка раскачиваясь, вцепившись пальцами в дверной косяк. — Нельзя рвать грубо. Дети… их психика привязана к этому. Клубок заменил им реальность. Резкий разрыв — и они могут не вернуться. Или вернуться сломанными. Ты не видел таких. Я — видела. — У нас нет времени на тонкости, — холодно возразил Дазай, уже осматривая полки с остатками медицинского инвентаря. — Задание — спасти детей. Самый быстрый способ — нейтрализовать угрозу. Всё остальное — не наша проблема. — Это не тонкости! — в её голосе прорвалась надсадная нота. Она схватилась за голову — не театрально, а так, будто пыталась физически удержать рвущийся изнутри гул. — Ты не понимаешь! Эта боль… она живая. Ей полвека. Она ждала, чтобы кто-то услышал. Чтобы кто-то признал: да, это случилось, да, это было страшно, да, вы были одни. Её нельзя просто стереть! Её нужно… принять. И отпустить. Иначе она вернётся. Здесь или в другом месте. Всегда возвращается.       Дазай резко обернулся. В свете фонаря его лицо было жёстким — маска, за которой он прятал собственную, тщательно скрываемую боль. — Принять? — он фыркнул, но в этом фырканье было больше тревоги, чем презрения. — Ты предлагаешь взвалить на себя полвека детских страданий? После всего, что с тобой было? После призрака с голубыми глазами? После старухи в храме? После того, как ты едва не сгорела в логове Ковена? — Он шагнул к ней ближе. — Это не героизм, Эйено. Это самоубийство. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы… — У меня есть ёмкость, — перебила она шёпотом, глядя на клубок. — Ты не знаешь, какая у меня ёмкость. Я могу это вместить. Подержать. А потом — развеять. Это будет чище. Мягче. Для них. — Она кивнула на детей. — И для этого места. — Чище? — Дазай засмеялся — коротким, безрадостным смехом. — Ты дрожишь. Стоишь на ногах только потому, что прислонилась к косяку. Ты слышишь голоса в стенах. И хочешь впустить в себя ещё и это?       Она не ответила, и он воспринял её молчание как упрямство. — Хватит, Эйено! — его голос вдруг сорвался на резкость, почти на крик. — Хватит играть в мученицу! Ты здесь, чтобы работать, а не страдать красиво. Если ты не можешь отделить свою сентиментальность от задания, может, тебе стоит вернуться к своему вечному одиночеству и оставить полевую работу тем, кто умеет делать её без лишних драм!       Слова повисли в воздухе, как отравленный дым.       «Сентиментальность». «Нытьё». «Страдать красиво».       Всё внутри Эйено схлопнулось. Не взорвалось — именно схлопнулось. Ужас больницы, голоса детей, её собственная боль, её попытка сделать что-то милосерднее, чем просто «нейтрализовать», — всё было сведено к одному презрительному ярлыку. Он не просто не понял. Он даже не попытался. Он обвинил её в позёрстве — её, которая столетиями скрывала любые проявления чувств именно потому, что боялась таких слов.       Ледяная волна поднялась из глубины её существа — та самая, древняя, которая когда-то погасила пламя Прародителя. Она накрыла её с головой, но не утопила — заморозила. Всё чувство — и своё, и чужое — ушло, оставив после себя абсолютную, звёздную пустоту. Зрачки сузились до игольчатого острия. Пальцы, только что цеплявшиеся за косяк, разжались и опустились плавно, без дрожи.       Она подняла голову. Лицо — гладкое, бесстрастное, как отполированный камень. Глаза — цвета январского неба, без единой золотой искры. Когда она заговорила, её голос был тихим и плоским, без единой эмоциональной вибрации: — Хорошо. Работай. Разрывай. Будь эффективен.       Дазай, ожидавший ответного удара — пламенем, словами, — замер. Эта тишина была страшнее. Он хотел что-то сказать, но она уже отвернулась.       Она повернулась спиной к нему и к пульсирующему клубку. Подошла к детям. Её движения были механическими, лишёнными плавности — так двигается часовой механизм, а не живое существо. Руки вспыхнули — не алым, не золотым, а белым, холодным, почти невидимым пламенем, от которого воздух вокруг неё запотел инеем. Без единого слова, без тени колебания она провела ладонями над головами детей — не касаясь, а будто перерезая невидимые нити.       Это было не милосердное принятие. Это было грубое, хирургическое отсечение. Быстрое. Эффективное. Безжалостное.       Дети вздрогнули, как от удара током. Их глаза закатились, и они одновременно вскрикнули — коротко, пронзительно, от боли резкого возвращения. Но они были здесь. Они видели уже не иллюзию, созданную агонией старой больницы, а реальный мир — грязную операционную, два взрослых силуэта, свет фонаря. Кто-то заплакал. Кто-то вцепился в соседа. Но все были живы. И в сознании.       Задание выполнено. Угроза нейтрализована самым быстрым и эффективным способом.       Эйено не оглянулась. Не посмотрела на Дазая. Не сказала ни слова. Она просто развернулась и вышла из операционной. Её шаги гулко отдавались в пустом коридоре — ровные, метрономные. Спина прямая. Плечи не дрожат. Ни единого признака того, что только что произошло.       За ней, в операционной, остались всхлипывающие дети и гаснущее, обиженное эхо боли, которое теперь было предоставлено самому себе — не принятое, не отпущенное, просто оглушённое и отброшенное в тень. Оно ещё вернётся. Когда-нибудь.       Дазай остался стоять посреди комнаты в окружении детских криков. Фонарь в его руке подрагивал — то ли от усталости, то ли от того, что пальцы сжались сильнее, чем нужно. Он смотрел в тёмный проём двери, где только что исчезла её фигура, и чувствовал то, чего не ожидал. Не удовлетворение от правильно выполненного задания. Не раздражение от её упрямства. А глухую, тянущую пустоту. Ту самую, которая всегда была его щитом, а теперь вдруг стала клеткой.       Он выиграл спор.       И проиграл что-то, чему ещё не успел подобрать название. Холод, исходивший от её спины в последний момент, был страшнее любого призрака в этой больнице. Потому что это был её холод — настоящий, не напускной. Такой же, как в день их первой встречи, но теперь направленный не на мир вообще, а на него. Конкретно на него.       Он медленно выдохнул и потянулся к телефону, чтобы вызвать эвакуацию. Пальцы на секунду замерли над экраном.       «Будь эффективен».       Она сказала это без сарказма, без гнева, без боли. Просто пусто. И эта пустота была хуже всего..