«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      Возвращение в Агентство вышло смазанным и тихим. Дазай появился в дверях, ведя за собой вереницу из пятерых детей, закутанных в найденные в машине одеяла. Дети ещё всхлипывали, жались друг к другу, но главное — они были здесь. Живые. В сознании. Смотрели на мир своими глазами, а не сквозь пелену чужого кошмара. — Вызывайте скорую и соцслужбу, — бросил он в пространство, и его голос прозвучал непривычно сухо, без обычной игривой интонации, без дурацкого предложения «а может, сразу в морг?».       Ацуши, дежуривший в холле, вскочил так резко, что опрокинул стул. Грохот прокатился по пустому помещению. — Дазай-сан! Вы вернулись! А где Эйено-сан?.. — Он уже выглядывал за его плечо, ожидая увидеть знакомый белый плащ, и в голосе звенела искренняя, почти детская тревога.       Дазай помедлил ровно долю секунды — достаточную, чтобы Ацуши ничего не заметил, но недостаточную, чтобы ложь стала очевидной для тренированного наблюдателя. Пальцы, поправлявшие одеяло на плече ребёнка, чуть сжались. — Она… задерживается. Проверяет периметр. — Он не смотрел Ацуши в глаза, вместо этого подталкивая к дверям самую младшую девочку, которая доверчиво вцепилась в его рукав.       Куникида, вышедший из кабинета с неизменной кипой бумаг, окинул взглядом процессию и немедленно нахмурился. Его острый, привыкший к порядку взгляд мгновенно зафиксировал три вещи: отсутствие второго сотрудника, необычно тусклый голос Дазая и грязные, потемневшие от пыли и влаги бинты на его запястьях. — Отчёт. Фукудзава ждёт. Детей передай медикам. — Уже, — Дазай кивнул на подъезжающую карету скорой помощи. Красные огни мигалок отражались в стёклах, бросая тревожные блики на стены. — Я вызвал их по дороге. Девочку с краю нужно проверить первой — у неё может быть гипотермия.       Куникида прищурился. Дазай, добровольно дающий медицинские рекомендации, — это было настолько же необычно, насколько тревожно.       В кабинете президента пахло чаем и старой бумагой — запах, который обычно действовал успокаивающе, но сегодня казался тяжёлым, давящим. Фукудзава сидел за массивным столом, сложив руки перед собой. Его взгляд, тяжёлый и испытующий, остановился на Дазае, и тот физически почувствовал, как под этим взглядом его обычные маски сползают, оставляя неприятное, голое ощущение. — Докладывай.       Дазай выпрямился. Без обычного ёрничанья, без попытки растянуть доклад в театральную паузу. — Источником аномалии в больнице «Хикари» являлся эмоциональный конденсат, — начал он ровным, почти механическим голосом. — Остаточная психоэнергия, накопленная за десятилетия после незаконных экспериментов над несовершеннолетними пациентами. Сформировала иллюзорное поле притяжения, воздействующее на детей с травматическим фоном. Пятеро пострадавших эвакуированы, переданы медикам. Физическое состояние стабильное, психологическое — под вопросом. Аномалия нейтрализована.       Фукудзава молчал. Пауза затянулась настолько, что тиканье настенных часов стало казаться оглушительным. — Где Шадо?       Дазай не дрогнул. Ни мускулом. Ни единой микроэмоцией, которую можно было бы поймать. Но Фукудзава знал его слишком давно, чтобы купиться на безупречную мину. — Отправилась на зачистку остаточного фона. Я взял на себя эвакуацию и отчёт. — Ложь, — спокойно сказал Фукудзава. Не гневно, не обвиняюще. Просто констатировал факт.       В кабинете снова стало тихо. Дазай выдержал его взгляд — прямой, немигающий, — и впервые за долгое время почувствовал, что не может ответить ни шуткой, ни отговоркой. В карих глазах что-то дрогнуло. — Она справилась с заданием, — произнёс он наконец глуше, чем хотел. — Дети спасены. Угроза устранена. Остальное… — он сделал паузу, подбирая слово, — остальное я улажу.       Фукудзава смотрел на него ещё несколько долгих секунд. В его глазах промелькнуло что-то похожее на понимание — не одобрение, не осуждение, а именно понимание. — Свободен, — сказал он наконец. — Но имей в виду: я жду полный отчёт от вас обоих. К утру. От обоих, Дазай.       Последние два слова упали, как приговор, не допускающий обжалования.       Дазай вышел из кабинета и прислонился спиной к стене в коридоре, прикрыв глаза. Из холла доносился голос Ацуши — мягкий и встревоженный, он помогал медикам усаживать детей в машину, спрашивал, не хотят ли они сока, обещал, что всё будет хорошо. Куникида где-то рядом отрывисто диктовал по телефону данные для социальной службы. Йосано прошла мимо с аптечкой в руках, бросила на Дазая быстрый, профессиональный взгляд — тот самый, которым оценивают пациента на предмет скрытых повреждений, — но ничего не сказала. Только хмыкнула и скрылась за дверью медкабинета.       Агентство жило своей обычной жизнью. Только Эйено в нём не было.       Дазай оттолкнулся от стены и направился в общий зал. Ацуши, вернувшийся с улицы, тут же подлетел к нему — взъерошенный, с глазами, полными тревоги. — Дазай-сан, вы так и не ответили! Где Эйено-сан? С ней всё в порядке? Она не ранена? Почему она не вернулась с вами? — Она не ранена, Ацуши-кун, — ответил Дазай, и сам удивился тому, как ровно прозвучал его голос. — Просто… ей нужно побыть одной. Такое бывает. — Но… она никогда не уходит вот так! Она всегда возвращается, всегда докладывает, она… — Ацуши, — влез Куникида, отрываясь от бумаг. Его тон был резким, но в нём не было обычной желчи — скорее, усталая забота. — Если Дазай говорит, что всё под контролем, значит, либо он врёт, либо ещё не придумал, как превратить ситуацию в катастрофу. В любом случае, не мешай ему. У него на лице написано, что он собирается делать что-то глупое. И, вероятно, единственно правильное.       Дазай усмехнулся — криво, без веселья. — Куникида-кун, ты так хорошо меня знаешь. Тронут. — Заткнись и иди уже, — отрезал Куникида, не поднимая головы. — Найди её. И попробуй на этот раз не довести ситуацию до того, чтобы она тебя пнула. Мне надоело писать отчёты о том, как мой коллега получает телесные повреждения от собственной напарницы.       Дазай не ответил. Он прошёл к своему столу, сел, откинулся на спинку стула. Достал телефон. Набрал её номер.       Длинные гудки. Такие длинные, что каждый следующий казался всё более безнадёжным. Автоответчик. Её обычный, деловой голос: «Вы позвонили Эйено Шадо. Оставьте сообщение после сигнала».       Он сбросил. Подождал минуту, глядя на тёмный экран. Набрал снова. И снова. И снова.       Куникида, не отрываясь от бумаг, тихо хмыкнул. Ацуши, сидевший напротив, нервно теребил край папки. Тишину нарушал только шорох бумаг и редкие гудки телефона.       После десятой попытки Дазай отложил телефон и уставился в потолок. Мысли текли медленно, вязко, как смола, — а он так не привык. Он прокручивал в голове один и тот же момент: её лицо в операционной. То, как оно изменилось. Не вспышка гнева, не поток обвинений — ничего из того, что он ожидал и к чему был готов. Вместо этого — схлопывание. Сжатие. Как будто внутри неё захлопнулась какая-то дверь, и за ней погас свет. Как она произнесла: «Будь эффективен». Как ушла, не оглянувшись. Прямая спина, плечи не дрожат. Ни единого признака того, что он только что сломал что-то важное.       «Сентиментальность». «Нытьё».       Он сам это сказал. Сам. Ей. После всего, что она для него сделала. После того, как таскала его из-под пуль. После того, как спасла от ментального эспера, впитав в себя чужую боль. После того, как стояла рядом на складе, на крыше, в храме — и каждый раз он видел не холодную статую, а кого-то, кто устал, кто ранен, кто всё ещё держится, держится, держится… До того момента, пока он не ударил в эту трещину теми словами.       Она, которая столетиями прятала любые проявления чувств, потому что однажды доверилась — и это стоило ей всего. Она, которая открылась ему ровно настолько, чтобы признаться в убийстве и в любви к тому, кто её предал. А он…       Он закрыл глаза и провёл ладонью по лицу. Скука, всегда бывшая его щитом, сейчас казалась ржавой, продырявленной бронёй. Под ней было что-то другое. Что-то, чему он отказывался давать имя уже несколько недель.       Что-то, что сейчас саднило, как свежая рана.       Он снова взял телефон. Набрал — в одиннадцатый раз, уже без надежды, просто потому что не мог сидеть без дела.       На этот раз автоответчик встретил его другой записью. Он ожидал услышать её обычный деловой тон, но вместо этого из трубки донеслось — хрипловатое, полное горькой иронии:       «Абонентка временно недоступна… Её всё заебало, оставьте сообщение после звукового сигнала… Пип!»       Дазай замер. Телефон едва не выскользнул из пальцев. Он отнял трубку от уха, посмотрел на экран, будто тот мог объяснить услышанное. Потом медленно, очень медленно, усмехнулся — не весело, а горько, почти болезненно.       Она сменила запись. Специально. Для него. Или для себя. Или для них обоих.       «Её всё заебало».       Он поднёс телефон к уху. — Эйено, — сказал он после сигнала, и голос прозвучал совсем не так, как он планировал. Не легко, не игриво. Тихо. Почти хрипло. — Я знаю, что ты слышишь. Просто… дай знать, что ты жива. Хотя бы коротким «отвали». Договорились?       Он повесил трубку и набрал снова — просто чтобы убедиться. Короткие гудки. Телефон отключён.       Следующие два часа он провёл в странном, несвойственном ему состоянии. Сначала просто сидел за столом, уставившись в одну точку. Потом поднялся и обошёл здание Агентства — методично, этаж за этажом. Заглянул в тренировочный зал: пусто, только груша покачивается, ещё хранящая тепло ударов. В кухню: Ацуши пытался сварить кофе и снова сжёг что-то в кастрюле, но даже запах гари не вызвал у Дазая привычной шутки. В библиотеку: тихо, пыльно, свет выключен. На крышу: ветер, звёзды, пустота.       Он проверил места, которые она упоминала вскользь за последние недели. Парк у набережной: тихо, только ветер гонял лепестки поздней сакуры и обрывки старых газет. На скамейке под вязом, где они когда-то сидели после тренировки с Ацуши, валялась пустая пачка от сигарет — не её, чужая. Дазай поднял её, повертел в пальцах и отбросил. Небольшой книжный магазинчик, который она, кажется, посещала по четвергам: закрыт, за решётчатой дверью темнота. Старое кафе с облупленной вывеской, где она однажды купила ему кофе и он, помнится, пошутил, что это свидание: закрыто, стулья перевёрнуты на столы.       Ничего.       Она не хотела, чтобы её нашли. И она знала, как прятаться — у неё были столетия практики.       Вернувшись в Агентство, он снова сел за стол. Ацуши, всё ещё сидевший напротив, поднял на него глаза, полные тревоги. — Дазай-сан… может, нам всем вместе поискать? Я могу обернуться тигром, у меня нюх… — Нет, Ацуши-кун. — Дазай покачал головой, и в этом жесте не было обычной ленивой небрежности. — Это только моя работа. Я сам. — Но… — Она не хочет, чтобы её видели в таком состоянии. — Он запнулся. — И я уже достаточно… накосячил, чтобы лезть к ней с толпой поддержки.       Он поднялся, взял плащ и направился к выходу. У двери его перехватила Йосано. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него тем самым взглядом, которым смотрела на пациентов, пытающихся сбежать из медкабинета. — Дазай. — Голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Когда найдёшь её — а ты найдёшь, — приведи ко мне. Не спрашиваю, что у вас произошло. Но если она в том состоянии, о котором я догадываюсь по твоему лицу, ей нужен осмотр. — Ей не нужен осмотр, Йосано-сан. — Ей нужен кто-то, кто скажет, что она в порядке, даже если она сама в это не верит. — Йосано смягчила тон на градус. — Ты идиот, Дазай. Ты всегда был идиотом. Но ты её напарник. И, кажется, единственный, кому она доверяет настолько, чтобы позволить себе сломаться. — Она помолчала, и в её глазах мелькнула тень сочувствия. — Не потеряй это.       Дазай ничего не ответил. Просто кивнул и вышел в ночь.       Он искал её не по наитию, а по старой, почти забытой детективной привычке: методично, шаг за шагом. Исключал людные улицы, освещённые проспекты, районы с камерами — и проверял те, что подходили под её состояние. Тёмные, тихие, анонимные. Места, где можно раствориться, где бармены не задают вопросов, а музыка звучит так глухо, что заглушает мысли.       Он проверил два бара (слишком шумно), три круглосуточных забегаловки (слишком светло), парк у старого маяка (пусто, только ветер). В четвёртом месте — полуподвальном баре недалеко от порта, с приглушённым светом и музыкой, звучавшей так, будто её записывали на границе между нуаром и безысходностью, — он её нашёл.       Бар назывался «Последний глоток» — название, которое Дазай мысленно оценил. Ступеньки вниз, тяжёлая дверь — и ты попадаешь в помещение, где время текло иначе. Тусклые лампы под потолком бросали желтоватый свет на ряды бутылок за стойкой. Пахло старым деревом, виски и чем-то ещё — возможно, разбитыми надеждами, — но атмосфера была не гнетущей, а успокаивающей, как старое одеяло.       В дальнем конце стойки, на высоком табурете, сидела она.       Белые волосы, обычно собранные в строгий хвост, были распущены и слегка растрёпаны — такого он не видел никогда. Пряди падали на плечи, придавая ей странный, почти домашний вид. Плащ небрежно переброшен через спинку соседнего табурета. Взгляд, обычно острый и собранный, сейчас рассеянно блуждал по бутылкам за стойкой. Перед ней стоял бокал, уже не первый — бармен как раз потянулся, чтобы убрать пустой стакан, и она молча кивнула: «ещё».       Она не плакала, не смеялась — просто сидела, как статуя самой себе, и в этом было что-то бесконечно печальное. Что-то, что Дазай узнал с первого взгляда, потому что видел это в зеркале каждое утро.       Он подошёл бесшумно — умел, когда хотел, — и опустился на табурет рядом. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы она почувствовала его присутствие. Бармен, пожилой мужчина с усталыми глазами и лицом человека, наслушавшегося чужих исповедей, молча поставил второй бокал и деликатно отошёл в другой конец стойки.       Эйено не повернула головы. Лишь через минуту, когда тишина между ними стала почти осязаемой, она заговорила. Голос был густым от выпитого и чего-то ещё — чего-то, что не имело отношения к алкоголю. — Японский фонарик — символ отпущения прошлого… — Она смотрела в стену, но видела явно что-то другое. — Представляешь, эти дураки запускали их сегодня на набережной. Стояли, улыбались, писали на бумаге имена умерших. Отпускали. — Она горько усмехнулась. — Я знаю, что ты скажешь… «Им от этого легче, Эйено». И что? Надолго ли? Когда ты кого-то теряешь по-настоящему — никакие молитвы, никакие подношения, никакая вера не заполнят пустоту, которая остаётся на месте того, кого любил! Он просто… исчезает. А пустота остаётся. И ты ходишь с ней каждый день. И все эти фонарики, все эти ритуалы — они просто напоминают, что ты всё ещё здесь, а он — нет.       Она залпом осушила бокал, со стуком поставила его на стойку. Бармен вздрогнул, но не обернулся.       И только тогда она медленно, словно преодолевая сопротивление толщи воды, перевела взгляд на Дазая. В её глазах не было ни злости, ни приветствия — лишь ледяная, всепоглощающая отрешённость. И усталость. Такая глубокая, такая древняя, что Дазай на мгновение забыл, как дышать. — Эйено… — всё, что он смог произнести, застряло в горле. — Никогда не перестану пить, пока не сдохну, — пропела она себе под нос старую, горькую строчку. Голос был низким, хрипловатым, и в этой хрипотце слышался не алкоголь, а что-то куда более старое — голос, который помнил времена, когда эта песня была новой. На её губах мелькнула кривая, безрадостная улыбка. — Все говорят, что нужно следить за здоровьем. Но я жива, а значит, всё клёво.       Она перевела взгляд на его нетронутый бокал и вдруг щёлкнула пальцами перед его лицом — резко, заставив вздрогнуть. — Мне сказали, что пить надо в меру. Я заглянула в словарь. «Мера»… со старорусского — это единица объёма. Двадцать шесть и двадцать четыре сотых литра. — Она выдержала паузу, в которой повисла вся абсурдность её познаний и всё одиночество существа, которое веками заполняло время чтением. — Мне ещё долго. Так что либо садись, либо сваливай.       Она кивнула бармену, и её тон на секунду стал светским, почти вежливым — жутковато на контрасте: — Повторите, пожалуйста. И… ваш лучший виски для гостя. Он будет пить. — Я не… — Будешь.       Дазай опустился на табурет основательно, смиряясь с неизбежным. Пальцы обхватили поданный бокал, но он не пил. Просто держал, глядя, как золотистая жидкость ловит тусклый свет ламп. — Не кажется, что стоит быть осторожнее с этим? — спросил он тихо, кивая на её пустой бокал.       Она хохотнула, но в смехе не было веселья — только горечь и ещё что-то, похожее на усталую иронию над самой собой. — Не смеши меня. Моему роману с алкоголем уже много лет. Это крепкий брак… — она склонила голову к плечу, — без измен. Без разводов. Без ссор по утрам. — Алкоголь — это яд. — Ты прав. Тормоз, антифриз, психотерапевт. — Если это яд, — он подался чуть вперёд, — зачем ты его пьёшь?       Она посмотрела на него — долгим, тяжёлым взглядом, в котором на дне, где-то очень глубоко, мерцало что-то похожее на уязвимость. Не пьяная сентиментальность — алкоголь, он знал, на неё практически не действовал, — а что-то другое. Словно спиртное не опьяняло её, а лишь ослабляло поводья, которые она держала в стальной хватке последние несколько столетий. — Потому что есть вещи внутри, которые мне хотелось бы убить, — сказала она, и в её голосе прозвенела вся тысячелетняя тяжесть. — Я не хочу это всё чувствовать. Но кнопка «выключить»… сломалась. Давно. Ещё до того, как ты родился. Ещё до того, как родился твой прадед. — Ты не пьянеешь, — вдруг сказал он. Не вопрос — утверждение. — Ты выпила уже половину бутылки, судя по количеству пустых стаканов, а говоришь чётко и сидишь ровно. Ты вообще не пьяна.       Эйено бросила на него короткий взгляд — оценивающий, острый, несмотря на весь напускной туман. Затем усмехнулась и пододвинула к нему свой пустой бокал. — Плюс тебе за наблюдательность. Минус — за то, что озвучил. — Она кивнула на бутылку. — У меня метаболизм… другой. Скажем так, алкоголь в моём случае — это не про опьянение. Это про вкус. И про иллюзию. Мне нравится делать вид, что я могу забыться. Даже если это неправда. — Почему же ты тогда пьёшь? — Потому что вкус напоминает мне, что я ещё жива. — Она покрутила пустой бокал в пальцах. — И потому что бармену нужно платить за аренду. У него тут, кажется, кот. Котов надо кормить.       Она допила остатки, поднялась, слегка пошатнувшись — но равновесие обрела с той самой грацией, которая не покидала её никогда. На стойку легли несколько крупных купюр. — Бонус. За испорченный вечер и за кота. Пока-пока. Увидимся на работе, — она ловко выудила из кармана плаща зажигалку и одну-единственную тонкую сигарету. — Если, конечно, я вернусь.       Дазай положил на стойку деньги за свой нетронутый виски и пошёл следом. Он не пытался остановить её. Просто шёл, держась в паре шагов позади.       Она вышла в ночь, и дверь за ней захлопнулась с глухим стуком. В переулке было темно и тихо, пахло влажной штукатуркой и мусором. Эйено прислонилась к глухой кирпичной стене, зажгла сигарету и уставилась в темноту невидящим взглядом. Белые волосы были единственным светлым пятном в сгущающемся мраке. Дазай остановился в нескольких шагах, не приближаясь, не заговаривая — просто ждал.       Именно в этот момент тишину разорвал тихий, сладкий, как мёд, шёпот, прозвучавший откуда-то из самой тени за её спиной: — Как называют состояние, когда в жизни всё хорошо?       И мир вокруг вздрогнул.       Мелькнувшая за спиной Эйено тень разлилась золотистым маревом. Давящий каменный сумрак переулка исчез, растворившись в потоках чистого, морозного воздуха. Под ногами заскрипел снег — не городская наледь, а глубокий, пушистый, искрящийся на солнце покров. Вокруг выросли, простираясь до самого горизонта, бескрайние сибирские просторы. Слепящая белизна полей, тёмно-зелёные гребни вековых кедров, пронзительно синее бездонное небо. Воздух звенел от мороза и пах хвоей, снежной чистотой и… тоской. Бесконечно знакомой, родной, въевшейся в душу тоской по этому холодному, безжалостному и прекрасному миру.       На миг сердце Эйено, казалось, остановилось. Это была не картинка — это было погружение. Она чувствовала ледяной ветер на щеках, слышала далёкий вой волка, знала каждую складку этого пейзажа. Но только на миг.       Её глаза, в которые на секунду вернулся отблеск того самого неба, снова стали холодными и пустыми. Без малейшего усилия воли, почти лениво. — Иллюзия, — ровно произнесла она и резко хлопнула в ладоши.       Звук был сухим и громким, как выстрел. Им показалось, лопнуло хрустальное полотно. Бескрайние снега затрещали и рассыпались, как битое стекло. Кедры обратились в клубы чёрного дыма. Синее небо свернулось и упало к её ногам жалкой тряпицей.       Снова был грязный переулок, запах мусора и тусклый свет фонаря. Перед ней, отшатнувшись, стояла девушка в ярком кимоно с девятью пушистыми, беспокойно подёргивающимися хвостами. На её изысканном лице застыла гримаса боли и изумления — чары были не просто развеяны, а сломаны изнутри, с той лёгкостью, с какой ломают сухую травинку. — Это состояние называют иллюзией, — повторила Эйено, и её голос был тише, но острее лезвия. Она сделала шаг вперёд, и кицунэ инстинктивно отступила. — Точно так же, как и твою способность, Принцесса алых лесов. Ты ошиблась аудиторией. Мои сны давно вымерзли. Играть ностальгией со мной — всё равно что пытаться утопить рыбу.       Кицунэ выпрямилась, поправляя рукав кимоно. Боль и изумление в её глазах сменились глубоким, почтительным вниманием. — Прошу прощения, Снежная Госпожа, — её голос потерял сладость, став чистым и звонким, как колокольчик. — Воспоминания — ключ к душе. Старейшины хотели быть уверены, что передо мной — именно та, о ком ходят легенды. Не самозванка. — Старейшины? — Эйено сузила глаза, и в воздухе запахло гарью. — Королевский Ковен. Они добрались и сюда. Говори, зачем они послали тебя, девятихвостая игрушка. Или я отправлю тебя обратно с одним хвостом меньше.       Кицунэ не дрогнула, лишь слегка наклонила голову. В воздухе между ними вспыхнуло и зависло приглашение — не из пергамента, а из замороженного лунного света и теней, скреплённых печатью в виде сплетения трёх ледяных кристаллов. — Вас ждут, Госпожа. Обоих. — Хвосты плавно указали в сторону, где из тени, прислонившись к стене, стоял Дазай с привычной небрежной улыбкой, которая сейчас была натянута, как струна. — Завтра, в полночь. «Бал Кровавой Луны». Его устраивает Королевский Ковен Ведьм в нейтральных владениях. Присутствие обязательно для всех сторон, чьи действия… нарушают вековое Перемирие.       Эйено даже не взглянула на сияющий свиток. — Я отказалась от их игр и титулов. Перемирие касается скрытных охот. Открытые нападения на людей — его нарушение. Пусть спросят с Ковена Увядающего Корня, чьих паразитов я убираю. — Именно поэтому вас и зовут, — парировала кицунэ, и в её голосе зазвучала непреклонная формальность посла. — Ковен Увядающего Корня подал петицию. Они утверждают, что вы и ваш… нейтрализатор… ведёте несанкционированную охоту на их законных данников, угрожая хрупкому балансу. Бал — это суд под покровом этикета. Там будут Старейшины. Они выслушают все стороны. Ваше отсутствие будет расценено как признание вины и отказ от защиты. — Её взгляд скользнул по Дазаю, оценивающий и острый. — И тогда любой, связанный с вами, станет законной добычей. А его природа… весьма любопытна для изучения. Старейшины уже спорят, является ли он человеком, артефактом или прецедентом.       Дазай присвистнул, отлепляясь от стены. Его рука ловко поймала парящий кристалл приглашения, и тот немедленно стал в его пальцах простой, но идеально белой картой с чёрными, чуть светящимися буквами. — О, я становлюсь предметом межвидового дипломатического скандала? — он поднёс карту ближе, разглядывая. — Карьера идёт вверх. «Бал Кровавой Луны» под эгидой Королевского Ковена… Звучит как мероприятие, где подают амбиции с соусом из интриг и лёгким послевкусием смертельной опасности. Дресс-код — вечерние платья и скрытые кинжалы?       Эйено молчала несколько томительных секунд. Она смотрела сквозь посланницу, будто видя уже зал, полный древних глаз. — Передай Старейшинам, — наконец произнесла она, и голос был гладким и твёрдым, как полированный лёд, — что Снежная Госпожа почтит своим присутствием их бал. Что мой спутник и я будем там. Но пусть они вежливо напомнят Увядающему Корню, что подавать петиции — это одно. А предоставлять доказательства своих «законных прав» — совсем другое. Их «данники» оставляли в городе трупы и пустые оболочки. Это не охота. Это эпидемия. И её пресечение — не нарушение Перемирия, а санитарная норма.       Кицунэ склонилась в глубоком, почтительном реверансе. Теперь в её поклоне читалось нечто большее, чем послушание, — признание той, кто выше по праву силы и отречения. — Слова будут переданы дословно. До полуночи, Госпожа. Мастер. — Её взгляд на Дазае был оценивающим, но без угрозы. — И… совет от того, кто видел эти балы. Не пейте там вина, предложенного Ковеном Теней. И не танцуйте с представителями Бездны больше трёх танцев. После третьего они считают, что вы приняли их ухаживания.       Она отступила на шаг, и её фигура растворилась в вихре опавших кленовых листьев, которые тут же рассыпались сухой пылью. Запахло осенью, старыми лесами и чем-то пряным — ни следа, ни звука. Только пустой переулок и два силуэта в ночи.       В наступившей тишине Дазай вертел карту-приглашение между пальцами. Потом поднял глаза на Эйено. Она стояла всё так же — прямая спина, ледяной профиль. Но в уголках губ, там, где раньше была только горечь, теперь змеилась тень ироничной усмешки — едва заметная, но живая. — Ну что, Снежная Госпожа? — он шагнул ближе. — Каков план? Уроки этикета? Боевой вальс разучиваем? Мне стоит выучить, как правильно кланяться, или моя обычная манера падать в ноги сойдёт за оригинальность? — План, — Эйено медленно выдохнула, и облачко пара растаяло в воздухе, — заключается в том, чтобы выжить и выиграть, не начав открытой войны. Ты идёшь со мной как мой гость и живой аргумент. Твоя способность — аномалия даже для них. Она — наша козырная карта и наша самая большая уязвимость. — Она повернулась к нему, и в её глазах горел холодный, стратегический огонь. — Там будут править слова, намёки и древние договоры. Одно неверное движение, одна неверная улыбка — и нас могут вызвать на честный поединок, где правила пишут они. Ты будешь молчать, если тебя не спрашивают. Улыбаться ровно настолько, чтобы это не сочли за вызов. И ни в коем случае не касаться никого без моего знака. — О, запретный плод, — ухмыльнулся Дазай, но в его карих глазах уже играл тот самый опасный, аналитический блеск. — Значит, я должен выглядеть как ваша дорогая, но слегка эксцентричная собственность? Или как трофей? — Ты будешь выглядеть как моя ответственность, — поправила она сухо. — Которую я не намерена никому отдавать. — Она запнулась, и её голос стал тише, почти интимнее: — И которую я только что публично объявила своим спутником перед лицом древнейшего из ковенов. Поздравляю, Дазай. Ты официально в игре. И ставки теперь — наши жизни.       Он выдержал паузу, потом коротко, почти незаметно коснулся её рукава — не для того, чтобы задержать, а чтобы дать понять: он здесь. — Значит, не подведу. Я, знаешь ли, очень хорош в роли чьего-то самого большого разочарования, которое в последний момент оказывается козырем. — Вот и посмотрим, — она позволила себе тень усмешки. — А теперь идём. У нас меньше суток, чтобы подготовиться. Тебе понадобится костюм, который не рассыплется от чужого взгляда. И я должна вспомнить, какого именно оттенка яда была мода у Королевского Ковена триста лет назад.       Она сделала шаг, но Дазай не двинулся с места. — Эйено.       Она обернулась. Он стоял посреди переулка, и лицо его в свете далёкого фонаря было непривычно серьёзным. Руки он держал в карманах, но пальцы, она заметила, были сжаты. — Я… — он замялся на секунду, а затем выпалил, как в холодную воду: — Я не должен был этого говорить. Того, что сказал в операционной. Про сентиментальность. Про нытьё. Это было… неправильно. — А ты был эффективен, — перебила она беззлобно, но и без тепла. — Ты сказал то, что думал. Это честно. — Это не было честно! — он повысил голос, и сам удивился этому. — Это было жестоко. И тупо. И я говорил это не потому, что думал так, а потому что… потому что боялся за тебя. — Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. — Я видел, как ты смотришь на этот чёртов клубок, и понял, что ты собираешься взять его в себя. После всего. После призрака с голубыми глазами, после старухи в храме, после того, как ты едва не сгорела в логове Ковена. Я испугался, ясно? И вместо того чтобы сказать это по-человечески, я… наговорил гадостей. Потому что это единственное, что у меня получается, когда я… когда мне не всё равно.       Эйено смотрела на него молча. Долго. Пауза растянулась настолько, что Дазай уже мысленно начал придумывать, как выкрутиться шуткой. Но она заговорила первой. — Ты испугался, — повторила она. Не вопрос — утверждение. — Что я сломаюсь. Что возьму на себя слишком много и не выдержу. Что та боль, которую я хотела впитать, станет последней каплей. — Она помолчала. — Я понимаю это. Правда, понимаю. Но ты выбрал для этого не те слова. И не тот тон. И не то время. — Я знаю. — Он опустил голову. — Я всегда выбираю не те слова. Это мой особый талант. — Один из многих, — сухо заметила она, но в голосе не было яда. Он стоял перед ней — непривычно растерянный, без обычных масок. Просто человек, который облажался и не знает, как это исправить. — Я не умею извиняться, — сказал он наконец. — Серьёзно. Это не входит в мой стандартный набор. Я умею манипулировать, уходить от ответа, переводить всё в шутку и доводить Куникиду-куна до белого каления. Но извиняться… меня этому не учили. И, возможно, я делаю это неправильно. Но… — он поднял глаза и встретился с её взглядом, — ты важна для меня. Очень важна. Важнее, чем кто-либо за долгое время. И если мои слова сделали тебе больно — а они сделали, я видел, — то я… сожалею. Правда. Не потому, что должен. Потому что мне не всё равно. Вот.       Он замолчал, чувствуя себя непривычно голым. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и искренние. Эйено смотрела на него несколько секунд — долгих, как вечность. Потом уголки её губ медленно, почти незаметно поползли вверх. — Ты только что извинился, — произнесла она с оттенком того самого сухого юмора, который был ей свойственен в редкие моменты. — Осаму Дазай извинился. Мне нужно записать эту дату. И вызвать метеорологов — возможно, завтра пойдёт снег в аду. — Очень смешно. — Я не шучу. Я серьёзно. — Она шагнула ближе — на один короткий шаг, сократив расстояние между ними до чего-то более личного. — Ты не умеешь извиняться, ты сказал. Что ж, для человека, который не умеет, у тебя неплохо получилось. Неуклюже, да. Но… искренне. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я принимаю твои извинения.       Он выдохнул — оказывается, всё это время не дышал. — Правда? — Правда. — Она склонила голову к плечу, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на теплоту. — Но… если ты ещё раз назовёшь мои чувства «сентиментальностью» или «нытьём», я не просто пну тебя. Я сделаю так, что ты будешь месяц спать стоя. — Принято. — Он почти улыбнулся. — Кстати, о пинках… я заслужил тот, в оранжерее? — Ты заслужил его трижды. Я ограничилась одним. Так что ты ещё в долгу.       Они замолчали. Ночной ветер нёс с моря свежесть и запах соли. Где-то далеко, в порту, отзвонил колокол. Дазай посмотрел на неё — на белые волосы, тронутые лунным светом, на усталое, но больше не отстранённое лицо. — Знаешь, — сказал он медленно, всё ещё глядя в пространство перед собой, — я никогда не думал, что кто-то может быть для меня… важен. По-настоящему. У меня были напарники, коллеги, друзья — наверное, друзья, — но это всё было… по касательной. А ты… — он запнулся, подбирая слова, — ты смотришь на меня так, будто видишь каждую трещину, каждую дыру, каждую заплатку — и не отворачиваешься. И это… непривычно. И страшно, честно говоря. Но я не хочу, чтобы это заканчивалось.       Она слушала, не перебивая. Когда он закончил, ещё несколько секунд молчала, глядя на тлеющий кончик сигареты. — Ты говоришь это так, будто сам не веришь, что заслуживаешь такого отношения. — Потому что не заслуживаю, — усмехнулся он. — Заслуживаешь, — отрезала она с неожиданной твёрдостью. — Ты идиот, Дазай. Ты эгоист, манипулятор и ходячее стихийное бедствие. Но ты также человек, который полез в пасть ментальному эсперу, чтобы спасти напарницу. Который три часа искал меня по всему городу. Который только что выдал самые корявые, неловкие и самые искренние извинения в истории человечества. — Она помолчала и добавила тише: — Ты заслуживаешь. Просто ты ещё не привык к этому.       Он поднял на неё глаза. В карих радужках мерцал свет фонаря, и в этом свете они действительно казались тёплыми — как угли догорающего костра. — Спасибо, — сказал он просто. — На здоровье. — Она затушила сигарету о кирпичную стену и бросила окурок в урну, не глядя. — А теперь идём. У нас завтра бал, на котором нас могут попытаться убить, отравить, заколдовать или женить друг на друге по древнему обычаю.       Он хмыкнул, доставая из кармана карту-приглашение и вертя её в пальцах. — Последнее, пожалуй, не самое худшее. — Ты даже не представляешь, что такое брачные обычаи Ковена Теней, — усмехнулась она, разворачиваясь к выходу из переулка. — Поверь, ты бы предпочёл яд. — Ты недооцениваешь мою способность адаптироваться, — бросил он, догоняя её. — Я и яд, и брачные обычаи переживу. Хотя яд, пожалуй, предпочтительнее — у него хотя бы нет родственников.       Она закатила глаза, но не сдержала короткого смешка.       Они вышли на освещённую улицу, и суровая решимость в её позе казалась почти физической вещью. Дазай шагал рядом, перебирая в уме отрывки из их диалога: «Старейшины», «Перемирие», «законная добыча». Слова звучали как цитаты из какой-то готической пьесы или термины очень старой, очень закрытой преступной организации. Слишком театрально для обычных бандитов, слишком материально для галлюцинаций. — Значит, в Агентство? — спросил он, когда они приблизились к знакомому перекрёстку. — Сообщить Фукудзаве, что его сотрудники ввязываются в меж… хм, корпоративный скандал с элементами средневекового судебного разбирательства? Эти ваши «ковены» — они сильно преувеличивают свою важность, или у них действительно есть связи?       Эйено на секунду замедлила шаг. Её взгляд на нём был оценивающим, будто она решала, какую версию правды он сможет переварить. — Представь себе синдикат, который существует так долго, что забыл, когда и почему начал. У них свои законы, свои суды и своя… эстетика. «Ковен» для них — не просто слово. Это целый мир со своей иерархией, где нарушение этикета может стоить дороже, чем пуля. И да, их связи уходят так глубоко, что корнями могут быть вплетены в историю самого города. — Звучит как мафия для эстетов со склонностью к театральности, — заключил Дазай, но в его тоне не было прежней лёгкости. Он видел след на полу в той квартире. Видел, как «иллюзия» снегов рассыпалась у неё в ладонях, как сухую глину. Это не была способность в обычном понимании. Это было что-то… архаичное. — Но этот «суд»… Они всерьёз считают, что могут судить сотрудников Вооружённого Детективного Агентства? — Они считают, что могут судить меня, — поправила она, уже толкая дверь в тёмный вестибюль. — А тебя — как моего «инструмент» или «протекте». Для них Агентство — шумная, недолговечная организация людей. Мир, который они считают своим задним двором. Они не нападут открыто на Фукудзаву. Но «несчастный случай» на задании, «неизвестная болезнь», «исчезновение без следа» — их излюбленные методы. Тебе стоит знать это, если ты всё ещё хочешь идти. Это уже не охота на серийного маньяка. Это выход на ринг, где бьют ниже пояса, и понятия чести у всех разные.       Лифт в холле гудел, ожидая. Они вошли. — Ладно, — вздохнул Дазай, когда двери закрылись. — Тогда правила для внутреннего пользования. Внутри — ни слова о «старейшинах» и «данниках». Для всех это «дело о похищениях, связанное с сектой, использующей мощные гипнотические и галлюциногенные техники». Моя любимая версия — ложь, приправленная правдой. А что насчёт подготовки? Ты говорила про костюм… — Костюм на их «балах» — это униформа и доспехи, — объяснила Эйено, нажимая кнопку не на свой этаж, а вниз, в архив. — Они читают по нему, как по книге. Твоё обычное неряшество сочтут за оскорбительное пренебрежение. Ты должен выглядеть безупречно, но… нейтрально. Как дорогой, но ни к чему не обязывающий подарок. За этим я попрошу Юмено. У неё есть связи с ателье, которые шьют вещи… устойчивые к нестандартным воздействиям.       Лифт опускался в тишине. — А для себя? — поинтересовался Дазай, наблюдая, как цифры сменяются. — Тоже к Юмено? — Для себя мне нужно кое-что из моего старого гардероба, — она ответила уклончиво. — Вещи, которые помнят другой этикет. Которые сами по себе — сообщение.       Лифт остановился. Дверь открылась в узкий, прохладный коридор, ведущий к массивной бронированной двери. — Ждёшь здесь, — сказала Эйено, шагая вперёд. — Это займёт недолго. А ты пока подумай, как будешь держаться на таком «приёме». Твоя обычная манера — смесь скуки и провокации — там может сработать как яд или как детонатор. Нам нужен точный расчёт. Завтра утром обсудим.       Она приложила ладонь к сканеру. Замок щёлкнул с тихим, властным звуком, и она исчезла за дверью, оставив Дазая одного в подвальной тишине.       Он прислонился к стене, медленно доставая из кармана белую карту-приглашение. Бумага была холодной и необычно плотной. «Бал Кровавой Луны». Полночь завтра. Он улыбнулся, но в улыбке не было веселья. Перед ним была не сказка, а головоломка. Состоящая из полуправд Эйено, необъяснимых физических явлений, театральных угроз и её явного, глубокого знания правил этой странной игры. Она называла это «синдикатом». Но что за синдикат обучает своих членок ломать иллюзии хлопком в ладоши и говорит о «перемирии», как о договоре между государствами?       «Старый гардероб», «устойчивый к нестандартным воздействиям»… — мысли вертелись, пытаясь сложить пазл. Пока не хватало ключевых фрагментов. Но завтра, на этом «балу», он их обязательно найдёт. Если, конечно, его самого не разберут по кусочкам в качестве «любопытного экземпляра». Эта перспектива почему-то не пугала, а лишь разжигала азарт. Наконец-то появилось что-то действительно новое.