«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      Дазай толкнул тяжёлую дверь склада плечом — руки были заняты сумкой с продуктами. В щель просочился последний отсвет свинцового неба, а следом — он сам, усталый, но с привычной полуулыбкой, которая держалась на лице скорее по инерции. Сумка была набита не трофеями с вылазки, а почти неприлично нормальными вещами: консервами, рисом, шоколадом, бутылками с водой. Он сходил за несколько кварталов, в полуразрушенный супермаркет на границе промзоны — тот самый, где мигал только каждый третий плафон, а кассирша смотрела сквозь него, как на привидение, — и теперь возвращался с добычей, достойной скорее пикника, чем конспиративной явки. Где-то в глубине души он даже наслаждался абсурдностью: древняя вампирша, за которой охотится половина потустороннего мира, будет ужинать консервированным тунцом и дешёвым шоколадом.       Но едва он переступил порог, улыбка сползла с его лица.       Воздух внутри склада был густым, наэлектризованным, как перед ударом молнии. Пахло не привычной пылью и плесенью — к этим запахам он уже притерпелся за трое суток добровольного карантина, — а озоном и чем-то горьким, дымным. Так пахнет горелый сахар, смешанный с раскалённым металлом. Тишина стояла не просто глубокая — она была живой, звенящей, давящей на барабанные перепонки с физическим весом. Каждый его шаг отдавался под сводами гулким, одиноким эхом.       Эйено стояла посреди комнаты, спиной к нему, опираясь руками о стальной стол — тот самый, за которым он три ночи дежурил, меняя ей компрессы. Её фигура была напряжена до предела — так натягивается тетива лука за миг до выстрела. Пряди белых волос, обычно гладкие и послушные, вились и потрескивали, словно в них плясали крошечные разряды электричества. Кончики её ушей, видневшиеся сквозь серебристую дымку, заострились — не как лёд, а как раскалённые наконечники стрел. Пальцы, вцепившиеся в металл, казались длиннее обычного, суставы выступали резче, угловато, а ногти отливали не перламутром — багровым, глубинным блеском, и оставляли на столе не царапины, а тонкие борозды, из которых сочился лёгкий пар.       Дазай замер. Он многое видел за последние недели — Смотрителя, разваливающегося под действием его способности; корни Увядающего Корня, оплетающие старые печатные станки; Вельзевула, скрежещущего проклятия на балу. Но это — это было впервые. Перед ним стояла не напарница, не Снежная Госпожа в бальном платье, не усталая женщина, которую он три ночи выхаживал после отравления. Перед ним стоял хищник. Древний, голодный, загнанный в угол собственной природой. Тот самый хищник, который, по слухам, обращал в бегство целые ковены.       Он медленно поставил сумку на пол. Рука сама потянулась к бинтам на запястье — старый жест, привычка, которой он не замечал за собой уже много лет. Там, под слоями марли, прятались старые шрамы — напоминания о временах, когда он искал выход из жизни, из скуки, из самого себя. Теперь эти шрамы могли обрести новый смысл. Или стать последним, что он увидит. Он понял это не умом — интуицией, обострённой годами жизни на грани. Эйено не просто плохо. Она на грани срыва. И если она сорвётся — его способность тут не поможет. «Неполноценный человек» не отменяет клыки, не отменяет физическую мощь, не отменяет скорость, с которой эта женщина — это существо — может разорвать его на части раньше, чем он успеет моргнуть. Её пламя — лишь одно из проявлений. Но её тело — оружие само по себе. Древнее, отточенное, смертоносное. — Эйено? — его голос был тише обычного, но в мёртвой тишине склада прозвучал отчётливо. Он не узнал собственного тембра: ни насмешки, ни иронии, только осторожность и что-то, чему он не мог подобрать названия.       Она обернулась. Движение было плавным, неестественно бесшумным — так не поворачивается человек, так скользит тень, отброшенная пламенем. Её лицо было полем битвы. Золотой огонь в глазах пульсировал в такт какому-то внутреннему, замедленному и чудовищному сердцебиению. Синева радужки почти исчезла, остались лишь два уголька расплавленного солнца — те самые, о которых шептались на балу, те самые, что вспыхивали в храме и в логове Смотрителя. Клыки обнажились — не в оскале, а в мучительной гримасе. Она прикусывала собственную нижнюю губу, пытаясь болью перебить жажду. Из проколов сочилась не алая кровь, а тёмная, почти чёрная субстанция, густая, как нефть, мгновенно закипающая и испаряющаяся с шипением. — У… уходи, — выдавила она, и каждый слог рождался с хрипом. Её голос был двойным: поверх знакомого, мелодичного тембра — низкое, скрежещущее рычание, исходящее из самой глубины грудной клетки. — Не смотри… Не смей… видеть меня… такой…       «Уходи». Она сказала то же, что и тогда, в храме, когда старуха-хранительница назвала её Отрекшейся. То же, что и в операционной больницы «Хикари», перед тем как захлопнуться и превратиться в ледяную статую. Она всегда говорила «уходи», когда ей было больнее всего. И он — он тогда послушался? Нет. И сейчас не собирался.       Она резко выпрямилась, отшвырнув от себя невидимую тяжесть. Её тень на стене взметнулась, исказившись, став больше неё, угрожающе-бесформенной. Воздух вокруг задрожал, а затем с сухим, раскатистым треском ударила волна. Это был не просто жар — это был выброс чистой, сконцентрированной силы. На стене обои не обуглились — они испарились ровным, геометрически точным кругом, оставив после себя гладкую, остекленевшую поверхность чёрного кирпича, покрытую сеткой мелких, светящихся изнутри трещин. — Видишь?! — её крик был рёвом загнанного зверя, смешанным с бессильным плачем. — Контроль… рассыпается… Я не могу… не могу удержать! Это не голод, Дазай, это эрозия! Дыра, и она растёт, высасывая всё — память, форму, всё, что делает меня… мной!       Она заметалась по складу. Её движения были стремительными, размытыми, не подвластными глазу — тигрица в клетке, отталкивающаяся от стен, от стола, оставляющая на поверхностях полосы обугливания и вспыхивающие микроскопические язычки пламени. В один из таких хаотичных виражей она оказалась слишком близко. Её рука, охваченная багровой аурой, машинально рванулась — не ударить, просто отшвырнуть препятствие на своём пути. Когти чиркнули по его пиджаку — тому самому, в котором он был на балу и который так и не успел сменить. Ткань не загорелась — она мгновенно обратилась в серый пепел и осыпалась на пол, обнажив бинты.       В этот миг Дазай почувствовал то, что чувствовал крайне редко, — чистый, животный ужас. Не перед смертью — к ней он привык, он с ней флиртовал, он назначал ей свидания на крышах и мостах. Нет. Это был ужас перед абсолютной, неконтролируемой силой, которая могла стереть его в порошок случайно, не заметив. Как человек не замечает муравья под ногой. И эта сила принадлежала женщине, которая три дня назад, на грани обморока, прошептала ему: «до безумия люблю вот эти карие».       Но ужас длился лишь долю секунды. За ним пришла ясность — та самая, что всегда посещала его на краю, когда выбора не оставалось, и это упрощало всё. Он понял: её сила ищет выход. Голод требует утоления. Любая попытка сопротивления — самоубийство. Любая попытка бегства — самоубийство отсроченное. Остаётся только перенаправить поток. Предложить себя не как жертву, а как клапан. Он сделал шаг вперёд. Не назад — вперёд. Рука с обнажённым запястьем поднялась, перехватывая её следующий хаотичный взмах. Бинты размотались, открывая старые, белёсые рубцы — те самые, которые он прятал годами. Теперь они были на виду. Как и его готовность. — Хватит, — его голос прозвучал не громко, но с той стальной, не терпящей возражений простотой, которая бывает только у человека, принявшего решение. — Бери. И успокойся.       Её взгляд, полный золотого безумия, застыл на его вене. На синей жилке, пульсирующей под тонкой, почти прозрачной кожей. Той самой жилке, которую он не раз перерезал в надежде уйти из этого мира. Ирония была настолько горькой и точной, что он почти усмехнулся. Инстинкт, древний и непреложный, пересилил хаос. Её пальцы впились в его руку с сокрушительной, нечеловеческой силой — он услышал, как хрустнули кости. Боль пришла мгновенно, но он не отдёрнул руку. Не было церемонии. Был мгновенный, точный, хищный бросок. Клыки вонзились в плоть.       Мир для Дазая сузился до сенсорного взрыва. Боль — белая, ослепительная, пронзившая от запястья до самого сердца, — и следом странное, тянущее ощущение. Она не просто пила кровь. Она вытягивала из него тепло, звуки, краски. Гул города за стенами стал тише, свет лампы — тусклее. Он почувствовал, как сознание уплывает, как земля уходит из-под ног, и на смену боли приходит холод — глубокий, всепоглощающий, куда более страшный, чем тот, что он испытывал в самые тёмные ночи своей жизни.       «Вот так, значит», — промелькнуло в угасающем сознании. Мысль была спокойной, почти отстранённой, как всегда у него на грани. Не на крыше, не в реке, не в эффектном двойном самоубийстве с прекрасной незнакомкой. На заброшенном складе, от руки — от клыков — единственного существа, которому он, кажется, начал доверять. Которому он, кажется, начал… что? Он не успел додумать. В этом была какая-то извращённая, горькая ирония — вполне в его вкусе. Но, вопреки всему, он не хотел умирать. Не сейчас. Не так. Не после того, как она назвала его «якорем». Не после того, как она в бреду защищала его свободу.       Сквозь накатывающий туман он собрал остатки воли, остатки воздуха в лёгких и выдохнул прямо в её острое, горячее ухо: — Эйено… слишком… легко стало. Остановись… Он не просил. Не умолял. Просто констатировал факт — так же, как она сама констатировала факты на балу, приговаривая кого-то к исчезновению. И это подействовало.       Её тело вздрогнуло всем своим существом, будто в неё ударила молния. Слово — её имя, произнесённое не как мольба, а как простая констатация, — пробилось сквозь шум инстинкта. Она замерла. Осознание обрушилось на неё ледяной волной. Она оторвалась от его запястья с резким, рвущимся звуком, и в её глазах, теперь уже полностью синих, без единой искры золота, плескался новый, леденящий ужас — не перед собой, а перед тем, что она едва не совершила. Перед тем, что она почти убила того, кого три дня назад обещала защищать.       Дазай стоял, покачиваясь. Лицо его было бледным, почти прозрачным — таким она видела его только однажды, когда он сутки не спал, дежуря у её постели. На запястье зияли два глубоких прокола, кровь текла уже вяло — её почти не осталось. Он потерял много. Слишком много. Но он был жив. И смотрел на неё без упрёка. Только глубокая, запредельная усталость в карих глазах.       Эйено действовала без раздумий. Извиняться, плакать, объяснять — не сейчас. Времени не было. Она провела острым ногтем по своей ладони — быстрым, точным движением, словно делала это тысячу раз до этого. Из разреза выступила не алая человеческая кровь, а густая, тёмно-рубиновая, почти чёрная жидкость, слабо мерцающая изнутри, как ночное небо с далёкими горячими звёздами. Та самая, которую Йосано пыталась набрать в шприц и не смогла анализировать. Она не закипала на воздухе — она дымилась тонкой струйкой алого пара. — Пей, — её голос был хриплым, сорванным, но твёрдым. В нём не было сомнения, не было стыда — только суровая необходимость. — Ты отдал не просто кровь. Ты отдал покой, тепло, жизнь. Моя… вернёт тебе импульс, резкость. Долг.       Она поднесла ладонь к его губам. Дазай, почти теряя сознание — перед глазами уже плыли чёрные пятна, а ноги стали ватными, — машинально сделал глоток. Вкус взорвался во рту. Он ожидал металла, соли, как от обычной крови, — но это было другое. Вкус был похож на старый, тёмный мёд с горьким шоколадом, на лесную смолу и на что-то древнее, как сама зима. Как тот сибирский пейзаж, который кицунэ пыталась показать ей в переулке, — холодный, чистый, бескрайний. И тепло. Живое, пульсирующее, разбегающееся по венам, вытесняющее холод.       Эффект был мгновенным. Слабость отхлынула, сменившись короткой, мощной волной жара. Рана на запястье затянулась на глазах — не просто перестала кровоточить, а закрылась, оставив лишь две бледные, едва заметные точки, которые вскоре тоже исчезнут. Он сделал глубокий, судорожный вдох — первый по-настоящему осознанный за последние минуты. Цвет вернулся к его щекам, в карих глазах появилось новое, глубокое понимание — и, возможно, что-то ещё, чему он пока не решался дать имя.       Он посмотрел на неё. Она стояла, опустив руку, с которой всё ещё стекали капли тёмной крови. Её лицо было бледным, но спокойным — тем спокойствием, которое приходит после бури. Клыки исчезли, глаза снова стали синими — цвета январского неба, того самого, что он помнил с их первой встречи. Только пальцы дрожали. И в этом дрожании было больше правды, чем во всех словах, которые она могла бы сказать. — Ты… — прошептал Дазай, и его голос был хриплым, но уже с проблеском привычной иронии, — …могла бы предупредить, что ты не просто «эсперка с огненным даром». Я, конечно, догадывался, но одно дело — догадываться, другое — быть чуть не высушенным до состояния мумии.       Он попытался усмехнуться, и это почти получилось.       Эйено не ответила сразу. Она смотрела на свою ладонь, где разрез уже затягивался, оставляя тонкий белый шрам — такой же, как тот, на шее, который он заметил ещё в их первую совместную миссию. Тогда он подумал, что это старый порез. Теперь он знал: это был след от клыков. Возможно, её собственных. — Прости, — сказала она наконец, и в этом слове было столько веса, что Дазай на мгновение забыл о собственной слабости. — Я… не должна была. Ты предложил, и я… сорвалась. Я могла тебя убить. Я почти убила. — Но не убила же, — он усмехнулся криво, растирая запястье. Кожа была гладкой, без следов. — И, кажется, я теперь в курсе, что такое «древняя вампирша». Это объясняет твоё отношение к алкоголю. И к солнечному свету. И к некоторым моим шуткам про бессмертие. И тот случай в переулке с кицунэ — она назвала тебя «Снежной Госпожой», и ты отреагировала так, будто это что-то значит. И слова старухи в храме про «холодную, пепельную кровь». И то, что Йосано не смогла взять у тебя анализ. Всё складывается. — Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. — Я не дурак, Эйено. Я складываю факты. Просто обычно мне не хватает одного-двух элементов, чтобы увидеть картину целиком. Теперь хватает.       Она подняла на него глаза. В них не было ни стыда, ни гордости — только усталая, выстраданная правда. Та самая, которую она скрывала столетиями. — Я не просто вампир, Дазай. Я — первая. Та, что обратила себя сама. До меня вампиров не существовало — я стала первой по собственной воле, по собственной глупости. Тогда я была молодой, сильной ведьмой. Родовитой. Моя сила была почти безгранична — и я поверила тому, кого называют Прародителем. — Её голос стал тише, но в нём зазвенела старая, незаживающая боль. — Он говорил о вечности, о власти, о мире, который мы создадим вместе. Говорил так, как умел только он, — убедительно, страстно, лживо. Я поверила. А когда поняла, что он использовал меня, что все его слова были лишь инструментом, чтобы заполучить мою силу и мою душу, — я обратила себя сама. Назло ему. Чтобы он не смог сделать это первым. И уничтожила его. Своими руками. За обман. За то, что он пытался сделать со мной, с моей силой, с моей верой.       Дазай слушал молча, не перебивая. Он знал, что такое быть использованным. Знал, что такое — когда твоя вера оказывается оружием в чужих руках. Знал, что такое пустота после предательства. Поэтому он не задавал лишних вопросов. Просто слушал.       Когда тишина стала слишком тяжёлой, он негромко заметил: — Значит, ты не просто древняя вампирша. Ты — самая первая. Та, с которой всё началось. — Он сделал паузу, глядя на неё с тем особым выражением, которое появлялось у него только в моменты абсолютной честности. — Тогда позволь ещё один вопрос. Раз уж ты теперь честна со мной насчёт своей природы. Сколько тебе лет? Я спрашивал раньше — на крыше, после того случая с призраком, — но ты отшутилась. Сказала что-то вроде «между „слишком молода“ и „слишком стара“». Теперь у меня есть право знать, не находишь?       Эйено посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом уголки её губ дрогнули — не в улыбке, но в чём-то близком. Усталая ирония, знакомая ему до боли. — Спрашивать женщину о возрасте — бестактность, Дазай. Тебя этому не учили? — Меня многому не учили. И ты до сих пор не ответила.       Она вздохнула — коротко, устало, но без раздражения. Затем подошла к дивану и села — не потому, что устала стоять, а потому, что разговор требовал иного положения. Менее формального. Более… личного. — Порядка полутора тысяч лет. Плюс-минус. После первого столетия я перестала считать точно. Это становится… утомительным. Как вести календарь, который никогда не заканчивается. Сначала считаешь года, потом десятилетия, потом века. А потом просыпаешься однажды и понимаешь, что не помнишь, какой сейчас год от Рождества Христова, потому что их было слишком много.       Дазай присвистнул — негромко, но искренне. В его карих глазах мелькнуло то самое выражение, которое он обычно прятал за маской скуки: чистое, незамутнённое восхищение исследователя, нашедшего ответ на давнюю загадку. — Полторы тысячи… Понятно теперь, откуда ты знаешь старорусский. И откуда та шутка про «меру» как единицу объёма — двадцать шесть и двадцать четыре сотых литра. Ты же не из энциклопедии это взяла — ты просто помнишь те времена, когда это слово использовали именно так. В быту. В торговле. В жизни. — Помню, — подтвердила она ровно. — Это было ещё до того, как я ушла из тех мест. До того, как стала тем, что я есть сейчас. До того, как всё пошло не так.       Дазай на мгновение задумался, потом подошёл к дивану и сел рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать её холод, который теперь, после глотка её крови, почему-то не казался ему чужим. — Сибирь, — сказал он задумчиво. — Я слышал, как та кицунэ назвала тебя Снежной Госпожой. И старуха в храме говорила про холод и про «северные земли». А ты сама упоминала «старорусский» и «бескрайние снега». И та иллюзия, которую кицунэ тебе показывала — кедры, бескрайние поля, синее небо. Ты узнала этот пейзаж. Он твой. Ты родом из Сибири. Оттуда, где зима длится полгода, а остальное время — подготовка к зиме.       Эйено чуть заметно напряглась — старая привычка защищаться, — но тут же расслабилась. Скрывать это теперь было бессмысленно. Он знал слишком много. И он не отвернулся. — Да, — сказала она просто. — Я родилась там. Задолго до того, как эти земли стали называть Сибирью. Тогда это был просто… север. Холодный, дикий, бескрайний. И зима там была не временем года, а образом жизни. Способом мыслить. Способом выживать. — Она помолчала, глядя куда-то в пространство, словно видела перед собой те самые белые поля. — Наверное, поэтому я так и не полюбила здешнее лето. Слишком… влажное. Слишком человеческое. Слишком много суеты.       Дазай медленно кивнул. В его голове складывалась картина — древняя ведьма с севера, самообращённая вампирша, пережившая предательство и убившая того, кто это предательство совершил. Женщина, которая видела, как рождались и умирали империи, как одни языки сменяли другие, как целые народы уходили в небытие. И эта женщина теперь сидела рядом с ним в заброшенном складе, с дрожащими пальцами и усталым взглядом, и говорила ему правду. Ему. Осаму Дазаю. Человеку, который даже собственную жизнь не считал ценностью. — Значит, первая вампирша, — проговорил он задумчиво. — Это объясняет, почему на балу тебя называли легендой. И почему даже Вельзевул отступил, когда ты пригрозила ему огнём. Они все знают, кто ты. Или догадываются. И боятся. — Знают, — подтвердила она. — Но не все верят. Легенды обрастают вымыслом. Кто-то считает меня падшей королевой — что смешно, потому что я никогда не носила корону и не стремилась к власти. Кто-то — отрёкшейся ведьмой, предавшей свой род и свою природу. Кто-то — просто мифом, страшилкой для молодых адептов. Но все сходятся в одном: меня лучше не злить. — Она бросила короткий взгляд на остекленевшую стену. — У меня есть для этого веские причины. Полторы тысячи лет практики.             Дазай хмыкнул, поднимаясь на ноги. Его слегка пошатывало — всё-таки потеря крови не прошла бесследно, несмотря на вампирское противоядие, — но он уже твёрдо стоял на ногах. К нему возвращалась его обычная энергия — та самая, которую он так щедро растрачивал на окружающих. — И ты только что чуть не убила меня, а потом спасла собственной кровью, — подытожил он. — Мы теперь, выходит, связаны. В моих жилах течёт часть тебя. — Временный эффект, — напомнила она, но в голосе не было прежней резкости. — Пройдёт через несколько дней. Максимум — неделю. Но некоторое время ты будешь более… живучим. И, возможно, будешь видеть более яркие сны. Кровь первой вампирши имеет свойство… задерживаться. — Сны о чём? — он повернулся к ней, и в его карих глазах заплясали знакомые искорки — те самые, которые она привыкла видеть перед очередной его безумной выходкой. — О древних вампирах, горящих тронах и балах с ядовитым вином? Или о бескрайних сибирских снегах, где зима — это образ жизни? — Обо всём сразу, — она почти улыбнулась. Почти. — Обо мне. О тебе. О том, что между нами. Моя кровь имеет свойство… связывать. Не так, как в легендах, — ты не станешь моим рабом, а я не смогу читать твои мысли. Но ты можешь почувствовать отголоски моих эмоций. И я — твоих. Это временно. Наверное.       Дазай задумался. Он вспомнил, как три ночи сидел у её постели, меняя компрессы, и чувствовал странное, почти необъяснимое спокойствие, когда её дыхание выравнивалось. Вспомнил, как в бреду она защищала его от невидимых врагов — «он ничей, даже не мой». Вспомнил её слова на грани обморока после бала — «до безумия люблю вот эти карие». И теперь, с её кровью в своих жилах, он словно ощущал эхо этих эмоций — не словами, не мыслями, а чем-то более глубоким. Тёплым. Живым. — Значит, теперь ты можешь чувствовать, когда я злюсь, радуюсь или… — он сделал паузу, подбирая слово, — …когда я думаю о тебе? — Только если эмоции сильные, — уточнила она, и на её щеках снова проступил тот самый лёгкий, почти незаметный румянец — тот, который он видел всего пару раз за всё время их знакомства. — Обычный фон не передаётся. И я не могу читать мысли. Это не магия подчинения. Это… скорее эмпатическая связь. Временная. — Жаль, — он хмыкнул, и его усмешка стала чуть более живой. — А то было бы забавно. Хотя… возможно, и к лучшему. Некоторые мои мысли тебе бы не понравились. — Я в этом не сомневаюсь, — сухо ответила она, но в её голосе уже не было прежней колючести. Только усталость и какое-то новое, осторожное доверие. — Особенно те, что касаются новых способов самоубийства с участием древних артефактов и разгневанных ковенов. — О, ты меня знаешь слишком хорошо, — он усмехнулся. — Но нет. Я думал о другом. — О чём же?       Он помолчал, глядя ей прямо в глаза. Потом сказал — тихо, без обычной насмешки: — О том, что ты назвала меня «ничьим». В бреду. Ты сказала: «Он ничей, даже не мой». И я подумал… — он запнулся, подбирая слова, — …что никто никогда не говорил обо мне так. Обычно меня либо пытаются контролировать, либо списывают со счетов. А ты… ты защищала мою свободу. Даже когда я сам в неё не верю.       Эйено отвела взгляд. Её пальцы, всё ещё дрожавшие, сжались в кулак, потом медленно разжались. — Я знаю, каково это — быть чьей-то собственностью, — сказала она тихо. — Прародитель хотел владеть мной. Моей силой, моей душой, моим телом. Он говорил, что любит, но его любовь была золотой клеткой. Когда я это поняла, я уничтожила его. И поклялась: никогда больше. Ни с кем. — Она подняла глаза и посмотрела на Дазая. — Ты не мой, Дазай. И я не твоя. Мы — два свободных существа, которые выбрали идти рядом. Это единственная форма близости, которую я признаю. Единственная, которая не превращается в рабство.       Он выдержал её взгляд. В карих глазах что-то дрогнуло — не слёзы, не слабость, а что-то похожее на понимание. Глубокое, выстраданное, почти болезненное. — Два свободных существа, — повторил он медленно, словно пробуя эти слова на вкус. — Мне нравится. Звучит лучше, чем «напарники». И гораздо лучше, чем «ходячее бедствие и его сиделка». — Ты не ходячее бедствие, — возразила она. — Ты — Осаму Дазай. Человек, который три ночи не спал, чтобы я не проснулась в одиночестве. Человек, который подставил запястье, чтобы я не сорвалась в бездну. Человек, который только что узнал, что я древний монстр, — и не убежал. — Она сделала паузу. — Это чего-то стоит. Даже если ты сам в это не веришь.       Дазай ничего не ответил. Просто кивнул. И в этом кивке было больше смысла, чем во всех его шутках за последние три дня.       Он подошёл к брошенной сумке с продуктами, поднял её, начал выкладывать консервы на стол. Обыденные действия — банка тунца, пачка риса, плитка шоколада — помогали вернуться в реальность, заземляли. — Знаешь, — сказал он наконец, — после всего этого мне полагается премия. Или хотя бы внеочередной отпуск за свой счёт. Как думаешь, Фукудзава-сан одобрит? — Скорее он заставит тебя писать отчёт на десять страниц, — отозвалась Эйено, и в её голосе промелькнула тень привычной сухости. — О, я уже предвкушаю. «Пункт первый: проникновение на бал Кровавой Луны. Пункт второй: нейтрализация посланницы Королевского Ковена. Пункт третий: непреднамеренное кормление древней вампирши». Уверен, он будет в восторге. — Непременно.       Они обменялись короткими взглядами, и в этом обмене было что-то новое — не просто понимание, а принятие. Принятие абсурдности их положения. Принятие правды, какой бы дикой она ни была. Принятие друг друга — такими, какие есть. — Нам нужно возвращаться, — сказала Эйено, поднимаясь с дивана. — Трое суток — достаточный срок. Агентство на ушах. Ацуши, наверное, извёл себя переживаниями. Куникида небось уже написал три версии нашего некролога — от «пропавших без вести» до «героически павших при исполнении». — И Йосано ждёт моего звонка, — добавил Дазай. — Она обещала устроить мне погружение в формалин, если с тобой что-то случится. — Значит, не дождётся.       Она поправила плащ — тот самый, который появился на месте того роскошного бального платья, которое превратилось в блестящую дымку и исчезло, — и направилась к двери. Дазай последовал за ней, прихватив с собой остатки шоколада.       У порога он задержался, бросив последний взгляд на остекленевшую стену — ту самую, где её сила оставила след. На место, где обои испарились, а кирпич оплавился в чёрное стекло. Напоминание. Предупреждение. Свидетельство того, что здесь произошло. — Знаешь, — сказал он задумчиво, — это место теперь можно сдавать как достопримечательность. «Склад, где Дазай чуть не стал обедом». Билеты по предварительной записи. — Иди уже, — бросила Эйено через плечо, но он уловил в её голосе тень усмешки.       Они вышли в ночь. Свежий воздух ударил в лицо — после спёртой атмосферы склада он казался почти сладким. Где-то вдалеке шумел порт, гудели машины, лаяли собаки. Обычная, живая, человеческая Йокогама. Город, который не подозревал, что только что в его промзоне решался вопрос выживания древнего существа.       Два силуэта двинулись по пустынной улице — она впереди, он чуть позади, как всегда. Но теперь между ними была не просто дистанция напарников. Теперь их связывала кровь — её кровь, текущая в его жилах. И что-то большее, чему ни один из них пока не решался дать имя. Но оба знали: назад дороги нет. И, возможно, именно это делало следующий шаг — куда бы он ни вёл — единственно возможным.