«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      Резкий свет люминесцентных ламп в коридоре Агентства полоснул по глазам после кромешной тьмы крыш и переулков. Там, наверху, был ветер, звёзды, запах опасности и бесконечный город, раскинувшийся под ногами. Здесь — тиканье часов, шорох бумаг и чужая, почти неправдоподобная безопасность. Пахло антисептиком, старыми папками и застоявшимся воздухом вентиляции — мир, радикально отличный от того, что они только что покинули. Мир, который за последние трое суток стал казаться почти нереальным.       Но Эйено Шадо перешагнула порог, не замечая контраста. Внутри у неё всё ещё гудел отзвук пламени — успокоенного, загнанного вглубь, но живого. Того самого пламени, что вырвалось на волю в заброшенном складе и едва не испепелило всё вокруг. Тело, вопреки трём суткам беспамятства и яду, держало строй. Она чувствовала слабость — глубокую, древнюю, как сама её природа, — но прятала её за бронёй, отточенной столетиями.       Дазай вошёл первым — скорее по привычке, чем по необходимости. Его тёмное пальто было застёгнуто на все пуговицы, скрывая испорченную рубашку и две бледные точки на запястье, которые ещё вчера были рваными ранами. Он машинально потёр их, прежде чем толкнуть дверь. Шаг — нарочито расслабленный, почти ленивый, — но внимательный глаз заметил бы, как он слегка замедлился у входа, сканируя пространство. Старая привычка. Даже здесь, в родных стенах. Особенно здесь.       За ним, сохраняя дистанцию ровно в шаг, скользнула Эйено. Тёмный плащ был безупречен, капюшон опущен, открывая белые волосы. Она двигалась с привычной, бесшумной грацией, но в этой грации теперь не было и тени хрупкости, которую Дазай видел ещё час назад на складе. Только стальная, отточенная воля. Только прямая спина. Только холодный, оценивающий взгляд, скользящий по коридору. Если она и была истощена, то спрятала это под бронёй, которую не пробить никому — даже ему.       Особенно ему, — мысленно поправился Дазай. Потому что он единственный видел её без брони.       Их появление не осталось незамеченным. В коридоре загудел приглушённый говор, кто-то выглянул из-за двери, кто-то замер с папкой в руках. Но первой, конечно, была Наоми. Она вылетела из-за угла с той неукротимой энергией, которая всегда заставляла Куникиду морщиться, а Ацуши — краснеть. Её лицо озарилось облегчением — таким ярким, что на секунду стало почти больно смотреть. — Дазай-сан! Эйено-сан! Вы вернулись!       Она подбежала, остановилась в нерешительности, явно разрываясь между желанием обнять обоих и пониманием, что это было бы слишком. Эйено опередила её сомнения. Она сделала короткий, плавный шаг вперёд и чуть склонила голову — жест, который у неё заменял приветствие. А затем, к немалому удивлению Дазая, положила ладонь на плечо Наоми. Легко, почти невесомо. Но жест был тёплым. Почти сестринским. — Всё в порядке, Наоми, — произнесла она, и её голос, обычно холодный и ровный, прозвучал на полтона мягче. — Мы вернулись. Никаких поводов для паники.       Наоми моргнула, застигнутая врасплох этой неожиданной теплотой. Но тут же расплылась в улыбке — искренней, благодарной, — и её глаза на мгновение подозрительно заблестели. — Вы выглядите уставшей, Эйено-сан, — выпалила она, понижая голос до заговорщического шёпота. — Но… целой. Это главное. Куникида-сан просто кипел все эти дни! Говорил, что если вы явитесь, то сразу же… — Напрямик в его кабинет на расправу, — с нарочитой тоской перебил Дазай, и его улыбка стала чуть шире, хотя глаза оставались серьёзными. — Знаю, знаю. Бедный Куникида. Мир без его праведного гнева был бы слишком совершенен, ему приходится компенсировать.       Наоми прыснула, прикрыв рот ладошкой, но тут же осеклась под тяжестью момента. Эйено убрала ладонь с её плеча — медленно, словно нехотя. — Иди, — сказала она тихо, почти интимно. — Скоро будет много работы. Отдохни, пока есть время.       Наоми кивнула, всё ещё улыбаясь, и исчезла за поворотом так же стремительно, как появилась. Дазай проводил её взглядом и мысленно отметил: с Наоми у Эйено были особые отношения. Не дружба — что-то более тонкое. Он знал, что они иногда разговаривали по вечерам в пустой кухне Агентства, когда все уже расходились. Знал, что Наоми однажды принесла ей редкий сорт жасминового чая — и Эйено, вопреки своей обычной сдержанности, приняла подарок. Что-то в этой девочке-подростке находило отклик в древнем существе. Возможно, её искренность. Возможно, её бесстрашие. Возможно, что-то ещё, чего Дазай до конца не понимал, но безоговорочно уважал.       Впрочем, времени на размышления не осталось — дверь кабинета Куникиды с грохотом распахнулась. Сам хозяин кабинета стоял на пороге, и его лицо было темнее предгрозовой тучи. Пальцы сжимали дверной косяк так, что побелели суставы. На виске пульсировала жила — та самая, которая всегда вздувалась, когда Дазай особенно успешно уклонялся от заполнения отчётов. — Осаму. Дазай. — Его голос был низким и опасным, как рык потревоженного зверя. — Три дня. Ни звонка. Ни отчёта. Где. Вы. Был?       Дазай открыл рот, явно готовясь выдать одну из своих фирменных тирад — что-нибудь про «больной кактус» и «необходимость изоляции», — но Эйено его опередила. Она шагнула вперёд, заслоняя его плечом, и посмотрела на Куникиду прямо. Без вызова. Без агрессии. Просто с той самой холодной, аристократической уверенностью, которая была страшнее любого крика. — Моё состояние после отравления оказалось серьёзнее, чем предполагалось изначально, — произнесла она, и каждое слово упало в тишину коридора, как камень в воду. — Мне потребовался покой и изоляция от внешних раздражителей. Дазай действовал по моей просьбе и с ведома президента. Кризис миновал. Я полностью в строю. Отчёт будет предоставлен в установленном порядке.       Куникида захлопнул рот. Буквально. Его челюсть сжалась с такой силой, что желваки заходили под кожей, но гнев, готовый обрушиться на Дазая, разбился о ледяную стену её тона. Он смотрел на неё — на безупречную осанку, на спокойные, как арктический лёд, глаза — и видел: она не шутит. Она вообще никогда не шутит. И она явно только что прошла через то, что обычного человека сломало бы. — «В строю», — повторил он наконец, и его голос прозвучал глуше, с оттенком недоверия. — Выглядишь так, будто неделю не спала. — Спасибо за заботу, — сухо ответила она, и это прозвучало почти как комплимент. Почти. — Отчёт к утру. Что-то ещё?       Куникида выдохнул — длинно, шумно, как выпускают пар из перегретого котла. Потом отступил вглубь кабинета, явно смиряясь с неизбежным. — К утру, — буркнул он. — И без ваших обычных шуток. Особенно твоих, Дазай. — Будет сухо, технично и скучно, как инструкция к твоему ежедневнику, — пообещал тот, уже направляясь к лестнице. Но Эйено задержалась на секунду, бросив на Куникиду ещё один короткий взгляд — на этот раз почти одобрительный. Почти. И последовала за напарником.       Они поднялись на несколько ступеней. Их шаги — его чуть тяжелее, её почти неслышные — звучали в унисон. Как два крыла одной птицы, уставшей после долгого полёта, но всё ещё способной держаться в воздухе.       Дазай поднимался молча, но в его голове крутились обрывки последних дней. Бал. Яд. Склад. Её бред. Её клыки в его запястье. Её кровь на его губах — вкус, который он не забудет никогда: старый, тёмный мёд с горьким шоколадом, лесная смола и сама зима. И её голос, прорывавшийся сквозь бред:

«Он ничей, даже не мой».

      Он прокручивал эти слова снова и снова, как заезженную пластинку, и каждый раз натыкался на одну и ту же стену непонимания. Почему? Почему она защищала его, а не себя? Почему её первым порывом в беспамятстве было отстоять его свободу, а не потребовать его как своё... имущество?       Он усмехнулся последнем сдово, но лишь нам миг. Потом в мысли вернулась серьёзность. У него было слишком много вопросов, на которые он не находил ответа. И, возможно, именно это пугало его больше всего.

***

      Наверху, на балконе второго этажа, опершись на перила, ждал Ацуши.       Он не вышел вперёд, не поздоровался первым. Просто стоял и смотрел. Его золотистые глаза, обычно распахнутые и доверчивые, сейчас были прищурены — в них тлело то самое звериное внимание, которое когда-то помогало ему выживать на тёмных улицах. Он не столько видел, сколько чувствовал. И то, что он чувствовал сейчас, заставляло его замереть.       Воздух вокруг Дазая и Эйено был иным. Не таким, как прежде.       От Эйено всегда веяло холодом — не метафорическим, а настоящим, физическим, как от арктического ветра. И нежно-горьким цветочным ароматом, который Ацуши долго не мог идентифицировать. Жасмин? Да, но что-то ещё — что-то более древнее, более чистое. Ледяная лилия на вершине горы, куда не ступала нога человека.       Сегодня этот запах был сильнее. Острее. И в нём, словно тонкая нить, вплелось нечто иное — тёплое, пряное, с горьковатой ноткой дыма и старого дерева. Запах, который принадлежал Дазаю. А от Дазая, сквозь привычные ароматы уличной пыли, дешёвого табака и той особой, «пустой» ауры, которая всегда витала вокруг него, теперь тянуло холодом. Тем самым ледяным, цветочным шлейфом, который Ацуши привык ассоциировать только с Эйено. Они… обменялись? Эта мысль мелькнула в голове юноши и тут же показалась ему пугающе правильной.       Это был обмен. Глубже и интимнее, чем должно было быть после обычного совместного задания. Это пахло кровью. Пахло близостью, которая выходит далеко за рамки тактического партнёрства.       Ацуши сжал перила. Пальцы побелели на костяшках.       Он видел, как Эйено — его обычно стальная, непробиваемая наставница — поднимаясь по лестнице, на мгновение задержалась, опершись на перила. Её рука легла на металл, и он заметил, как пальцы чуть подрагивают — мелко, почти незаметно, как натянутая струна. Шаг, обычно абсолютно бесшумный и уверенный, на одной из ступеней потерял на долю секунды свою идеальную плавность. Плечо чуть опустилось. Голова чуть наклонилась вперёд. Она была не просто уставшей. Она была истощённой до предела — до той грани, когда тело перестаёт слушаться, а воля держится лишь на привычке и страхе. На той же грани, на которой она стояла на складе, когда её пламя вырвалось из-под контроля и едва не сожгло всё вокруг.       И Дазай это видел.       Ацуши заметил, как тот, даже не обернувшись, чуть замедлил шаг. Всего на полсекунды. На один удар сердца. Не предложил помощь — она бы отвергла, это было ясно. Не сказал ни слова. Просто изменил ритм, подстроившись под неё, став её живым щитом от любопытных взглядов, прикрывая спиной от всей остальной команды.       Это было… нежно. Не то слово, которое обычно ассоциировалось с Дазаем. Но это было именно так — нежность, закалённая в стали, спрятанная за слоями цинизма и безразличия. И от этого зрелища Ацуши стало не по себе.       Они скрылись в коридоре своего этажа. Дверь за ними закрылась с тихим, мягким щелчком.       Ацуши медленно выдохнул. Воздух из его лёгких выходил с трудом, будто внутри поселился тяжёлый, холодный ком.       «Всё было не так, — подумал он. — Слишком тихо. Слишком синхронно. Слишком… связано».       То, что произошло между ними за эти трое суток, было больше, чем он мог понять. Но его звериное чутьё говорило ему: они перешли черту. Какую — он не знал. Но эта черта изменила их обоих.       Тревога, тихая и настойчивая, зашевелилась где-то в глубине его сознания. Не страх. Не паника. Холодное, звериное предчувствие, которое когда-то не раз спасало ему жизнь. Запах тайны. Запах опасности, исходящей не от внешнего врага, а от тех, кому он доверял. Его наставница и его старший коллега — два человека, которых он уважал больше всех в Агентстве, — скрывали что-то. Что-то огромное. Что-то, что могло изменить всё.       Он оттолкнулся от перил. Наблюдать было уже недостаточно. Начинать копать. Осторожно. Незаметно. Но — начинать.       Он двинулся следом за ними, повинуясь внутреннему импульсу, и нагнал их у поворота к лестнице. Дазай уже взялся за перила, а Эйено чуть замедлилась — она замедлилась до того, как он подал голос, словно почувствовала его приближение затылком, тем самым звериным чутьём, которое она же в нём и тренировала. — Эйено-сан, — произнёс он, и его голос прозвучал тише, чем он рассчитывал. — Вы вернулись.       Она обернулась. В её глазах, всё ещё хранящих отблеск чего-то древнего и золотого — того самого, что он видел однажды на тренировке, когда она ушла от его атаки быстрее, чем способен моргнуть человек, — мелькнуло узнавание. Не просто формальное, не холодное. Тёплое. То самое, которое она берегала для очень немногих. Для Ацуши, который старался изо всех сил и никогда не просил ничего взамен. Для Ацуши, который ждал. — Вернулась, Ацуши, — сказала она ровно, и в её голосе не было той ледяной отстранённости, которую он слышал в первые дни. — И я помню, что мы прервали тренировку. Ту самую, с защитой и смещением. Уход вбок с блоком — ты тренировал то, что я показывала перед заданием?       Ацуши выпрямился — рефлекторно, как солдат, услышавший команду. Но в его глазах промелькнуло облегчение. Она помнила. После всего, что с ней случилось — после больницы «Хикари», после бала, после трёх суток неизвестности, — она помнила их тренировку. — Так точно, — ответил он, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Тренировал каждый день. Уже лучше получается. Куникида-сан сказал, что я стал меньше суетиться. И… я добавил кое-что своё. Комбинацию. Если позволите, покажу. — Куникида редко хвалит, — сухо заметила она, и в её голосе проскользнула тень одобрения. — Если он это сказал, значит, ты действительно сделал шаг вперёд. Проверим завтра. Или послезавтра. Но не сегодня. — Почему? — вырвалось у него раньше, чем он успел прикусить язык.       Эйено чуть склонила голову к плечу — жест, который Дазай, стоявший у перил, хорошо знал. Она раздумывала, сколько правды можно выдать. Ацуши видел, как её пальцы на мгновение сжались в кулак, а потом медленно, принуждённо разжались — та самая привычка, которую он заметил ещё на их первой совместной миссии. — Потому что сначала мне нужно уладить кое-какие дела, — сказала она наконец, и её голос стал чуть тише, чуть личнее. — Личные. Старые. Не хочу оставлять их висеть. Это не займёт много времени, но требует моего присутствия. И ещё… — она замялась на долю секунды, — …мне нужно навестить одного старого знакомого. Спросить его о том, о чём не спрашивают по телефону.       Ацуши смотрел на неё несколько секунд — на бледное лицо, на тени под глазами, которые не мог скрыть даже тусклый свет коридора. Он помнил её возвращение с больницы «Хикари»: как она отсутствовала несколько часов, а Дазай искал её по всему городу. Помнил, как она потом стояла на крыше и говорила о том, что «кнопка выключить сломалась». Тогда он не понял до конца. Теперь — понимал чуть больше.       Он медленно кивнул. Не стал спрашивать, что это за дела. Звериное чутьё — то самое, которое она в нём пробуждала и тренировала, — подсказывало ему, что ответ может ему не понравиться. Но она вернулась. И обещала тренировку. И этого было достаточно. — Я буду ждать, Эйено-сан, — сказал он просто, и в его голосе прозвенела та самая искренность, которая всегда сбивала с неё налёт отстранённости. — И… я рад, что вы целы. Мы все рады. Даже Куникида-сан, хотя он и не скажет этого вслух.             Она посмотрела на него — долгим, оценивающим взглядом, в котором на мгновение промелькнуло что-то почти материнское. Что-то древнее, но не холодное. Скорее, похожее на отблеск далёкого костра в зимней ночи. — Я тоже, Ацуши. А теперь иди. Отдыхай. Завтра у тебя будет шанс показать, чему ты научился. И комбинацию — тоже.       Он кивнул и, бросив последний короткий взгляд на Дазая — тот стоял у перил, молчаливый и собранный, как тень, но в его карих глазах читалось что-то новое, непривычное, — развернулся и зашагал прочь. Его шаги стихли в глубине коридора.       Дазай проводил его взглядом. Он примерно представлял, что было с ним пока их с Шадо не было, как Ацуши торчал в холле все эти три дня, — нервничал, теребил край папки, задавал вопросы, на которые никто не мог ответить. Мальчишка ждал. Не просто коллегу — наставника. Ту, что научила его слушать зверя внутри себя, а не бояться его. И она, вернувшись, первым делом спросила про тренировку. Не про отчёты, не про задания — про его прогресс. Это было… это было похоже на неё. — «Личные дела», — проговорил он задумчиво, когда Ацуши скрылся из виду. — «Старый знакомый». Звучит интригующе. Ему ты сказала меньше, чем мне. Сочту за комплимент. — У него слишком доброе сердце, — ответила она, не оборачиваясь, и в её голосе проскользнула усталая нотка. — Ему не нужно знать о том, что происходит в темноте. О ковенах, о балах, о том, что я едва не… — она оборвала себя, так и не закончив фразу. — А ты уже там. По уши. И уйти не предлагаю. — О, я тронут, — он усмехнулся, но усмешка вышла мягче обычного. — Значит, я получил пожизненный абонемент в твой личный апокалипсис. Буду коллекционировать сувениры с каждого бала. — Если выживешь, — бросила она через плечо, но без яда. — Я всегда выживаю, — он поправил манжету, и на запястье мелькнули две бледные точки, которых там не было несколько дней назад. — Ты сама об этом позаботилась.       Она не ответила, но Дазай заметил, как её плечи чуть расслабились. Крошечная, почти незаметная деталь. Но он видел. Он всегда видел. После склада, после её крови, после всего, что она рассказала о Прародителе, о своём обращении, о полутора тысячах лет одиночества, — он чувствовал её иначе. Словно глоток её крови не просто спас ему жизнь, но и настроил его восприятие на её частоту. Он не читал мыслей — нет. Но он ощущал отголоски. Слабые, едва уловимые. Как дальнее эхо.       Они поднялись на свой этаж. В пустом, безлюдном коридоре, где горел только один тусклый светильник — тот самый, что вечно мигал по вторникам, а сегодня был вторник, — Дазай приоткрыл дверь в их общий кабинет и пропустил Эйено вперёд. Она вошла бесшумно, как всегда, но на мгновение задержалась у порога, бросив взгляд на знакомую обстановку: два стола, два стула, книжные полки, заваленные папками, и кружка с засохшим чаем, которую он забыл помыть три дня назад. Всё было на своих местах. Как будто они и не уходили.       Когда дверь закрылась, его напускная лёгкость чуть ослабла — не исчезла, но стала менее напряжённой. Он прислонился спиной к косяку, скрестил руки на груди и посмотрел на неё. В голове крутились обрывки последних дней: бал, яд, склад, её бред, её клыки, её кровь на его губах, её голос — «он ничей, даже не мой». И сейчас, в тишине кабинета, это всё казалось почти нереальным. Почти. — Надёжный как скала, наш Куникида, — пробормотал он, чтобы разбить затянувшуюся паузу. — Если бы не его праведный гнев, я бы, наверное, давно забыл, что такое адреналин. Ты видела его лицо, когда мы вошли? Как будто мы испортили ему не только отчёт, но и всю неделю. — Он волновался, — сказала Эйено, снимая плащ. Движения были чёткими, собранными. Ни тени той дрожи, что била её на складе. — Просто не умеет это показать. Как и ты. — О, я отлично умею показывать, — возразил он. — Я показываю полное отсутствие привязанностей и глубокое, философское равнодушие ко всему. Это мой бренд. — Твой бренд трещит по швам последние три недели, — сухо заметила она, вешая плащ на спинку стула. — Смирись.       Он хмыкнул, не найдясь с ответом — что само по себе было редкостью. Она была права. Его бренд действительно трещал по швам. И трещины начались примерно в тот момент, когда он впервые увидел её на крыше, в самый первый день.       Эйено повернулась к нему. В тусклом свете кабинета её лицо казалось вырезанным из слоновой кости — бледное, совершенное и немного уставшее. Но в глазах горел тот самый холодный, стратегический огонь, который он видел перед балом. Огонь, который говорил: она приняла решение. — Ты справился, — сказала она ровно. — Там, на балу. И после. Не наделал глупостей. Не полез на рожон. Дал мне отдохнуть. Отчёт напишешь сам. А я должна уйти.       Дазай приподнял бровь. — Уйти? Так скоро? Мы только вернулись. Ацуши ждёт тренировку. Куникида ждёт отчёт. Я жду… — он сделал паузу, подбирая слово, — …возможности снова тебя раздражать. — Придётся подождать, — сказала она, и в её голосе проскользнула тень чего-то — возможно, иронии. Возможно, сожаления. — Нужно проведать старых знакомых. И кое-что у них взять. — «Старых знакомых», — повторил он, и в его карих глазах заплясали знакомые искорки. — Это как-то связано с твоей… особой диетой? — Можно и так сказать, — она чуть склонила голову к плечу. — Это вампирские дела, Дазай. Не всё из того, что мне нужно, можно найти в круглосуточном магазине. Там не продают то, что поддерживает мою… стабильность. А после того, что случилось на складе, мне нужно пополнить запасы.       Он медленно кивнул, переваривая услышанное. Склад. Место, где она едва не сорвалась. Где её контроль рассыпался, а пламя вырвалось наружу. Где он предложил запястье, а она — свою кровь. Да, ей определённо нужно было что-то, что поддерживало бы её стабильность. И это «что-то» явно не продаётся в аптеке. — Вампирские дела, — проговорил он задумчиво. — Звучит интригующе. Мне стоит ждать тебя обратно с мешком древних артефактов и бутылкой чего-нибудь столетней выдержки? — Возможно, — она поправила манжет плаща — короткий, точный жест, который он знал наизусть. — Я не задержусь. К утру вернусь. И, вероятно, принесу что-то полезное.       Он отлепился от косяка и шагнул ближе — не вплотную, но достаточно, чтобы разговор перестал быть светским и стал… личным. — Условие, — сказал он, и его голос утратил игривость. Стал тем самым — тихим, стальным, который он использовал только в моменты абсолютной честности. — Ты не пропадаешь с радаров. Я хочу знать, что ты жива и не нашла себе неприятностей, которые не сможешь разгрести в одиночку. Без меня.       Она встретила его взгляд — долгий, оценивающий. Где-то в глубине её ледяных глаз что-то промелькнуло. Возможно, благодарность. Возможно, что-то большее. — Договорились, — сказала она. — Но ты останешься здесь. Писать отчёты. И следить, чтобы Куникида не натворил глупостей. — О, это будет самое сложное задание, — усмехнулся он, но в усмешке не было веселья. — Ладно. Но если ты не выйдешь на связь к завтрашнему утру, я начну искать. И поверь, я умею искать лучше, чем кто-либо в этом Агентстве. Я нашёл тебя в «Последнем глотке», помнишь? — Помню, — сказала она, разворачиваясь к выходу. — Ты был в дурацком смокинге и с видом побитого щенка. — Вообще-то смокинг был безупречен. А вид был — «человек, который три часа искал напарницу по всему городу». — Именно это я и сказала.       У двери она замерла на мгновение, бросив короткий взгляд через плечо — не на него, а куда-то в пространство, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. К тому самому эху, которое она слышала всегда. К голосам прошлого, которые сегодня, кажется, звучали тише. — Дазай, — сказала она, не оборачиваясь. — М? — Спасибо. За склад. За то, что не убежал. За то, что предложил запястье. За всё.       Он открыл рот, чтобы ответить — что-нибудь лёгкое, что-нибудь шутливое, что-нибудь, что вернуло бы разговор в привычное русло, — но слова застряли в горле. Перед его внутренним взором промелькнуло всё: её лицо, искажённое голодом; её клыки в его плоти; её голос, пробивающийся сквозь бред — «он ничей, даже не мой»; её ладонь с каплями тёмной крови, поднесённая к его губам. И сейчас она благодарила его. Она, древнее, непостижимое существо, благодарила его — сломанный механизм, пустую оболочку, человека, который до недавнего времени вообще не верил, что способен что-то дать другому. — Возвращайся, — сказал он наконец, и голос прозвучал глуше, чем он рассчитывал. — Я буду здесь.       Она кивнула — коротко, почти незаметно, — и вышла.       Дазай остался один в пустом кабинете. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как усталость трёх бессонных ночей наваливается всей тяжестью. Потом сел за стол, открыл ноутбук и уставился на пустой экран.       Мысли, однако, не слушались. Они то и дело возвращались к ней. Где она сейчас? Кто эти «старые знакомые» — такие же древние, как она, или, может быть, те, кто когда-то знал её до того, как она стала легендой? И что именно она собирается у них взять? Он не спрашивал — не потому, что не интересовался, а потому, что она имела право на свои тайны. Она рассказала ему больше, чем кому-либо за столетия. О Прародителе. О том, как обратила себя сама, назло ему. О том, что её возраст исчисляется полутора тысячами лет. О том, что она родом из Сибири, из тех краёв, где зима — образ жизни. Этого было достаточно. Этого было больше, чем достаточно.       И всё же ему было страшно.       Он не привык бояться. Он привык флиртовать со смертью, дразнить её, назначать ей свидания и не являться. Но сейчас это был другой страх. Не за себя — за неё. За то, что она может не вернуться. За то, что тьма, с которой она боролась, может поглотить её. За то, что он может потерять единственное существо, которое назвало его «ничьим» как высшей ценностью.       «Два свободных существа, которые выбрали идти рядом», — сказала она там, на складе, после того как всё закончилось. И он принял это. Принял как данность, как новую реальность, в которой он больше не просто «пустая оболочка», а кто-то, кого выбрали. Кого ждут. Кого… любят? Он всё ещё не решался произнести это слово даже мысленно. Но факт оставался фактом: она назвала его якорем. И это значило больше, чем все его прошлые попытки найти смысл в самоуничтожении.       Он встряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли, и положил пальцы на клавиатуру. Отчёт для Куникиды: сухо, технично, ни слова о вампирах, ни слова о яде, ни слова о том, что он едва не умер на заброшенном складе от потери крови. Только скупые строки о бале, о ковенах, о нейтрализованной угрозе. Куникида будет ворчать — он всегда ворчит, — но примет. Потому что под всей этой желчью скрывался человек, который волновался за них.       За окном медленно гас город. Где-то там, в этом лабиринте улиц и крыш, двигалась она — белая тень, древнее существо, охотник, покинувший стаю, чтобы закончить свои дела. Первая вампирша. Та, с которой всё началось. И одновременно — его напарница. Его проводница в скрытый мир. Его…       Он осёкся, не додумав мысль до конца. Не сейчас. Не время.       Он усмехнулся своим размышлениям — криво, без веселья. «Якорь», — назвала она его. Что ж, пусть так. Пусть он будет якорем — не обузой, не багажом, а точкой опоры в мире, который менялся каждое столетие. Она держалась за него, когда теряла контроль. Она доверила ему свою жизнь — и он оправдал это доверие. Теперь его очередь ждать.       «Не пропадай», — повторил он про себя и вернулся к отчёту. Клавиши снова застучали. К утру Куникида получит бумагу. Ацуши — обещанную тренировку. А Дазай — ещё одну бессонную ночь, полную ожидания и странного, непривычного чувства, которое он отказывался называть по имени. Чувства, которое было сильнее скуки, глубже азарта и теплее одиночества.       Где-то вдалеке, за стенами Агентства, ночной город дышал, ничего не зная о древних вампирах, старых ковенах и двух существах, которые только что вернулись с границы миров. А в маленьком кабинете на втором этаже сидел человек и писал отчёт, то и дело бросая взгляд на пустой стул напротив.       Она обещала вернуться.       Он будет ждать.