«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      Они вышли из штаб-квартиры Портовой мафии в ночь, которая уже не казалась такой холодной, как час назад. Или, наоборот, стала ледяной — Дазай не мог понять. Внутри него всё смешалось: усталость от напряжения, тупая боль в висках и странное, липкое чувство, которое он не умел называть.       Эйено шла впереди, её плащ развевался на ветру, белые волосы — собранные в хвост — казались призрачным знаменем. Она не оборачивалась. Не проверяла, идёт ли он за ней. Она просто шла, уверенная, что он последует. Как спутник. Как приложение.       И эта мысль ударила Дазая под дых.       «Приложение».       Слово змеёй свернулось где-то в солнечном сплетении. Он никогда не был чьим-то приложением. Он был центром, точкой отсчёта, той гранью, о которую разбивались судьбы. Он манипулировал, использовал, направлял — и всегда оставался тем, кто держал нити. Даже в Портовой мафии, даже под началом Мори, он был незаменимым инструментом — уникальным, опасным, ценным.       А теперь? Теперь он шёл по пустынной набережной следом за девушкой, которая только что одним взглядом заставила одного из самых могущественных людей в городе вздрогнуть. Не оружием, не угрозой — просто самим фактом своего существования.       Он верил, что его «Небытие» — высшая защита от любой угрозы. Он был уверен, что нет такой способности, которую он не смог бы аннулировать одним касанием.       А потом пришла она. И в ту ночь на складе, когда он коснулся её руки, она даже не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Её способность — если это вообще можно было назвать способностью — не исчезла. Не ослабла. Она просто… проигнорировала его. Как огромная волна игнорирует камешек, пытающийся остановить её течение.       «Я бесполезен, — подумал он, и эта мысль, невыносимая, ржавая, заскрежетала где-то в черепе. — Не рядом с ней. Не против неё. Я — просто человек, который идёт следом и иногда подставляет запястье».       Он ускорил шаг, поравнялся с ней. Не заглядывал в лицо. Смотрел прямо перед собой, на тёмную воду залива, на отражения редких фонарей. — Сегодня ты была в ударе, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, без обычной лёгкости. — Мори выглядел так, будто впервые в жизни увидел привидение. Или диагноз, которого нет в учебниках. — Он умный человек, — ответила Эйено, не сбавляя шага. — Умные люди не боятся того, что понимают. Они боятся того, что не могут классифицировать. Сегодня я дала ему пищу для размышлений на годы вперёд. — А он дал мне повод задуматься, — сказал Дазай, и в его голосе проскользнула горькая нотка. — О том, что я, оказывается, не такой уж незаменимый. Что моя способность, которой я гордился… просто декорация. Красивая, но бесполезная.       Она промолчала. Не утешила. Не сказала «ты не прав». Просто продолжила идти.       И это молчание было хуже любого приговора. — Знаешь, — продолжил он, и теперь в его голосе зазвучала та самая, нервная, почти злая нотка, которую он не мог сдержать, — я всегда был тем, кто использует. Кто просчитывает. Кто держит в руках все нити. Даже Мори, при всём его величии, был для меня… целью. Объектом. Я знал, как на него давить, как им манипулировать, как получать то, что мне нужно.       Он сделал паузу. — А ты… ты просто существуешь. И этого достаточно. Твоё присутствие — уже оружие. Твой взгляд — уже ультиматум. А я… я просто тот, кто идёт рядом. Тот, чья кровь — еда. Чьё тело — защита от осколков. Чья способность — пустой звук.       Она остановилась. Резко, как вкопанная. Он едва не налетел на неё, затормозив в последний момент.       Эйено повернулась к нему. В темноте её глаза казались чёрными, поглощающими свет. Ветер трепал её волосы, и пряди падали на лицо, как полупрозрачная вуаль. — Ты закончил? — спросила она. Голос её был ровен, но не холоден. В нём было что-то иное — усталость, смешанная с пониманием. — Нет, — ответил он, и в его голосе прозвучал вызов. — Я только начал. — Тогда продолжай, — сказала она, и в её тоне не было насмешки. Только разрешение. — Я слушаю.       Дазай замолчал. Все слова, которые он хотел сказать — о своей бесполезности, о своём унижении, о том, что он привык быть главным, а теперь чувствует себя тенью — вдруг показались ему мелкими, недостойными. Как жалобы ребёнка, которому не купили игрушку. — Ты не бесполезен, — сказала она, и это прозвучало не как утешение, а как констатация. — Ты — точка опоры. Якорь. Не каждый способен быть якорем для того, кто… для такой, как я. — Якорь, — повторил он, и в этом слове прозвучала горечь. — Тяжёлый, ненужный кусок металла, который держит корабль на месте, чтобы тот не уплыл в открытое море. Красивая метафора. Но якорь никогда не станет капитаном. — А я никогда не просила тебя быть капитаном, — ответила она. — Я просила тебя быть собой. И быть рядом.       Она отвернулась и пошла дальше, но медленнее, чем раньше. Давая ему возможность идти рядом, а не сзади.       Он догнал её. Их плечи почти касались. — Сегодня, — сказал он, глядя в темноту, — я понял, что ты можешь обойтись без меня. Совсем. Твоя сила, твоя древность, твоя… природа — они самодостаточны. А я? Что я могу предложить тебе, кроме крови, которой ты даже не хочешь пить? — Ты можешь предложить мне тишину, — ответила она, и в её голосе впервые за вечер прозвучало нечто, похожее на эмоцию. — Такую, в которой я не слышу эха тысячелетий. Ты можешь предложить мне пустоту, которая не требует объяснений. Ты можешь предложить мне… себя. Не как инструмент. Как человека, который видит меня и не отворачивается.       Она замолчала. Ветер стих, будто тоже ждал продолжения. — И знаешь, — добавила она тише, но в голосе проскользнула странная, почти болезненная нота, — у тебя есть лицо, которое я видела раньше. Очень давно. В другом времени, в другом мире.       Дазай замер. Сердце ёкнуло. — Точно такое же, — продолжила она, глядя куда-то поверх его плеча, в темноту. — Линии скул, изгиб губ, разрез глаз… Всё. Кроме самих глаз. У того были другие. Холодные, как арктический лёд. А у тебя — тёплые, почти живые.       Она перевела взгляд на его лицо — и на секунду Дазаю показалось, что она видит не его, а кого-то другого, стоящего у него за спиной. — Кто он был? — спросил он, и голос его сел. — Кошмар, — ответила она просто. — Из тех, что приходят не во сне, а наяву. Тот, кто сделал меня тем, что я есть. Кто подарил мне этот голод, эту вечность, эту… пустоту внутри, которую ты чувствуешь кожей.       Она моргнула, и видение исчезло. Перед ним снова была Эйено — холодная, отстранённая, с синими глазами, в которых не было ни намёка на золото. — Он умер. Давно. Я убила его сама. Но лицо… я помню каждую чёрточку. Иногда, когда смотрю на тебя, мне кажется, что это он стоит передо мной. Только с другими глазами. С почти человеческими. — И это пугает тебя? — спросил Дазай, не понимая, хочет ли он услышать ответ. — Нет, — ответила она, и это прозвучало честно. — Это напоминает мне, что даже в самой тёмной комнате может загореться свет. Что зло не всегда наследуется. Иногда оно… перерождается. В нечто иное.       Она сделала шаг вперёд, почти касаясь его плеча. — Ты не он. Слава богам, не он. И я не хочу, чтобы ты им становился. Просто… продолжай быть собой. Тем, кто заваривает чай. Тем, кто не отворачивается. Тем, чья пустота — не проклятие, а… комната, где можно отдохнуть от вечности.       Она развернулась и пошла дальше, не дожидаясь ответа.       Дазай остался стоять, глядя ей вслед. В голове гудело. «Точно такое же лицо, как у того, кто сделал её монстром. Кроме глаз. У того — холодные. У меня — почти живые».       Он поднёс руку к своему лицу, провёл пальцами по скуле, по губам. Чужие черты. Чужая маска, в которой он прожил всю жизнь. И вдруг он понял, почему она иногда смотрит на него так странно — не как на Дазая, а как на призрака, восставшего из прошлого.       «Она видит во мне его. И не бежит. Не ненавидит. Не пугается».       Он догнал её. Они шли рядом, и ночная набережная казалась бесконечной. — Спасибо, — сказал он наконец. — За правду. Даже если не всю. — Её никогда не бывает всей, — ответила она. — Но иногда и кусочка достаточно.       Они замолчали. И в этом молчании Дазай вдруг почувствовал, как его обида — та, которую он носил в себе весь вечер — начала таять. Не исчезать, не испаряться, а именно таять — медленно, неохотно, как лёд под весенним солнцем.       Он не был бесполезен. Он был нужен. Не как инструмент. Не как оружие. Не как кровный донор. А как тот, на чьём лице она видит отголосок своего самого страшного кошмара — и при этом чувствует покой.       «Странно, — подумал он. — Раньше я ненавидел быть «похожим на кого-то». А теперь… это кажется почти значимым».       Они дошли до машины Агентства. Всю дорогу назад молчали. Но это молчание было иным — не тяжёлым, не гнетущим, а каким-то… успокаивающим.       Когда они вошли в здание, Дазай остановился у своей двери. — Эйено, — сказал он.       Она обернулась. — Если однажды ты перестанешь видеть во мне его отражение… что тогда? — Тогда я увижу только тебя, — ответила она. — И, возможно, это будет даже страшнее.       Она ушла, оставив его стоять в коридоре с замершим сердцем.       «Она видит во мне его, — думал он, закрывая за собой дверь. — Но не бежит. Не ненавидит. Не пугается. Что это? Привычка? Вызов? Или… привыкание к тому, что зло может быть разным?»       Он лёг на кровать, глядя в потолок. Образ — тот самый, чьё лицо было как у него — вставал перед глазами. Он не знал его имени. Не знал истории. Но чувствовал, как где-то в глубине, там, где его собственная пустота резонировала с её древней болью, зарождалось нечто новое. Не страх. Не жалость. А странное, почти неуместное облегчение: он не один такой. И она не одинока в своей ненависти к прошлому.       «Спокойной ночи, Эйено, — прошептал он в пустоту. — Спокойной ночи, призрак чужого лица».       Он закрыл глаза и позволил сну унести его в тишину, где не было ни масок, ни тайн. Только отражение чьих-то тёплых глаз в ледяной синеве.