«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      Штаб-квартира Портовой мафии встретила их стерильным безмолвием. Не тишиной живого здания — с гулом вентиляции, шагами, редкими голосами. Безмолвием операционной. Выверенным, дезинфицированным, пахнущим не просто чистотой, а отсутствием всего лишнего: пыли, случайных звуков, человеческих слабостей.       Их провели по длинным, белым коридорам, где каждый шаг отдавался эхом — холодным, металлическим, как звук скальпеля, упавшего на кафель. Редкие сотрудники в безупречных костюмах двигались бесшумно, с той особой плавностью, которая бывает у хирургов или гробовщиков. Ни одного лишнего взгляда в сторону гостей. Ни одной заминки.       Эйено шла чуть позади Дазая, её плащ не шуршал, но она чувствовала на себе взгляды — не любопытные, а оценивающие. Её сканировали, как новый образец, поступивший в лабораторию. Она не оборачивалась. Не ускоряла шаг. Просто шла, сохраняя ту самую ледяную, непроницаемую маску, которая стала её второй кожей.       Дазай, напротив, излучал нарочитую расслабленность. Руки в карманах, плечи опущены, на губах — лёгкая, почти скучающая усмешка. Но Эйено видела, как напряжены его лопатки под пиджаком. Как его пальцы сжимают край кармана. Это здание было для него не просто местом. Это было прошлое, от которого он сбежал, но которое не переставало дышать ему в спину.       Кабинет Мори Огаи: тёмное дерево, белые стены, безупречный порядок. В углу, на ковре цвета слоновой кости, сидела Элис — молодая девушка в белом платье, чьи глаза были пустыми, как у куклы, и чьи движения были механически точны. Она расставляла кукол в идеально симметричные ряды. Каждая кукла — в своём строго определённом месте. Ни миллиметра в сторону.       Мори поднялся им навстречу из-за массивного стола. Его улыбка была широкой, тёплой — и абсолютно непроницаемой, как маска хирурга, готового к операции. — Осаму, — сказал он, и в его голосе прозвучало то особое, почти отеческое тепло, от которого у Дазая свело скулы. — Давно не виделись. Ты выглядишь… посвежевшим. Агентство, видимо, идёт на пользу. — Босс, — ответил Дазай с лёгким поклоном, в котором не было ни капли уважения, только отточенная вежливость. — Вы тоже не меняетесь. Всё такая же стерильная красота.       Мори перевёл взгляд на Эйено. Его глаза — тёмные, внимательные, с тем особым холодным блеском, который бывает у патологоанатомов при вскрытии — скользнули по ней, останавливаясь на каждом изгибе, на каждом сантиметре, на каждом, даже самом незначительном, жесте. — И мисс Шадо, — произнёс он, и её имя прозвучало как диагноз. — Добро пожаловать в мой скромный кабинет.       Началось чаепитие. Фарфор тонкий, почти прозрачный, с гербом Портовой мафии. Чай ароматный, с лёгкой, едва уловимой горчинкой — такой, которую оставляют лекарства. Беседа — отточенное фехтование, где каждый вопрос был уколом, а каждый ответ — парированием. — Ваш энергетический профиль, мисс Шадо, — начал Мори, ставя чашку на блюдце с идеальным, почти музыкальным звоном. — Заставляет моё клиническое сердце биться чаще. Такой… упорядоченный упадок. Вы проходите курс лечения? Или предпочитаете купировать симптомы?       Он смотрел на неё поверх очков — не мигая, не отводя взгляда. Как смотрят на клетку под микроскопом.       Эйено поднесла чашку к губам. Её движения были медленными, выверенными, лишёнными всякой спешки. Она сделала глоток, поставила чашку — с тем самым идеальным звоном, который повторил звук чашки Мори. — Доктор, — сказала она, и её голос был ровен, как вода в проруби, — я ценю ваш интерес. Действительно. Но моё здоровье — моя личная ответственность. И, если позволите, не самый интересный предмет для светской беседы. — О, самолечение — увлекательное хобби, — улыбнулся Мори, и в его улыбке проскользнуло нечто, от чего Дазай внутренне напрягся. — Особенно когда в процесс вовлечён живой донор. Особенно когда этот донор — мой бывший протеже.       Он не спрашивал. Он констатировал.       Дазай не дрогнул. Не изменился в лице. Но Эйено, сидящая рядом, почувствовала, как чуть изменилась температура его тела. Как на долю секунды участился пульс.       Мори достал из ящика стола фотографию — глянцевую, свежую, словно только что из лаборатории. Положил её перед ними.       Эйено на крыше старого склада. Растрёпанная, бледная, раннее утро после той ночи. Её глаза — не синие, а золотые, и капюшон сброшен, и в уголке губ — след чего-то тёмного, неопределимого. — Мои люди иногда снимают интересные кадры, — сказал Мори, и его голос был лёгким, почти беззаботным. — Вы выглядите довольно… потрёпанно, мисс Шадо. Как после тяжёлой операции. Без анестезии.       Дазай внутри похолодел. Он знал этот тон. Мори не угрожал. Он зондировал. Выяснял, насколько сильно можно нажать, прежде чем что-то треснет.       Эйено смотрела на снимок. Её лицо было каменным. Ни один мускул не дрогнул. Но в глазах — синих, холодных, как арктический лёд — зажглась та самая искра, которую Дазай научился бояться и одновременно ждать. Ледяная ярость. — Что вы хотите, Мори-сан? — спросил Дазай. В его голосе не было обычной игривости. Только сталь. — Всего лишь убедиться, что моя бывшая лабораторная мышь не завела себе новую, ещё более опасную игрушку, — Мори перевёл взгляд с фотографии на Эйено. — И что эта игрушка не угрожает стабильности моего города. Вы, мисс Шадо, элемент непредсказуемый. А я, как вы знаете, не люблю непредсказуемость. В моём деле она ведёт к летальным исходам. — Я не ваша пациентка, — отрезала Эйено. — В моих глазах всё живое — пациент, — парировал Мори. — Даже то, что притворяется мёртвым.       Он откинулся на спинку кресла, сплетя пальцы домиком. — Вот моё предложение. Вы забираете эту фотографию. Я забываю, что видел её. Взамен вы обещаете: если ваша ситуация выйдет из-под контроля, если та самая «эрозия души», о которой говорят ваши отчёты, начнёт угрожать не только вам, — вы придёте ко мне первыми. Не в Агентство. Ко мне. — И вы меня… излечите? — в голосе Эйено прозвучала лёгкая, почти незаметная насмешка. — Попытаюсь понять, — поправил Мори. — А если не получится — изолирую. Без лишнего шума. Без жертв. Без паники в городе.       Он сделал паузу. Его взгляд стал мягче — и от этого ещё более жутким. — Уверен, вы понимаете, о чём я. Мы с вами, мисс Шадо, оба ценим… порядок.       Эйено не ответила. Её взгляд опустился ниже — под стол Мори. Там, в тени, между резными ножками красного дерева, стоял небольшой сейф-тайник. Дверца приоткрыта — на пару миллиметров. Случайно? Или нарочно, чтобы она заметила? И в этой щели она увидела уголок такой же папки. Копии. Досье. Материалы.       Она наклонилась. Плавно, бесшумно, как змея, почуявшая добычу. Её рука скользнула под стол, и прежде чем Мори успел моргнуть, пальцы сомкнулись на ручке сейфа. Дверца поддалась с жалобным, металлическим скрипом.       Внутри лежала плотная папка — та самая, что она заметила. Эйено вытащила её, положила на стол перед собой, не спрашивая разрешения.       Дазай замер. Даже Элис, до этого монотонно переставлявшая кукол, застыла на месте, кукла повисла в её руках, как забытая. — Что это? — спросил Дазай. Он уже знал ответ. Ему просто нужно было услышать его вслух. — Копии, — сказала Эйено, открывая папку. Внутри — десяток фотографий, документы, медицинские анализы, слепки энергетических выбросов. Её лицо, её следы, её одиночество, зафиксированное с разных ракурсов, в разное время, в разных местах. — Вы коллекционируете, доктор.       Мори не дёрнулся. Его улыбка стала чуть тоньше, чуть острее. — Меры предосторожности, — сказал он. — Ничего личного. — Личного? — Эйено подняла на него взгляд.       В её глазах больше не было синевы. Только золото — чистое, жидкое, невыносимо яркое золото, которое, казалось, поглощало свет вокруг. Она смотрела на Мори, и в этом взгляде не было ярости. Была абсолютная, тысячелетняя уверенность существа, которое видело империи, рождающиеся и рассыпающиеся в прах, и для которого этот кабинет, этот город, этот «доктор» были всего лишь ещё одним слоем пепла на карте истории. — Доктор Мори, вы хотите знать, кто я? — спросила она тихо. Голос её был ровен, но в нём звучала такая глубина, такая древняя, ледяная мощь, что даже Дазай, сидевший рядом, ощутил, как по спине пробежал холод. — Я не пациент. Не образец. Не «элемент». Я — та, с кого всё началось. Первая. Последняя. И единственная.       Она взяла фотографию — ту самую, с крыши — двумя пальцами. Даже не взглянув на неё, она выдохнула. Из её дыхания родилась тонкая, белая искра — не пламя, а предвестник пламени, его эмбрион. Бумага зашипела, свернулась, края её почернели, и через секунду от снимка осталась лишь горсть пепла, бесшумно просыпавшаяся на полированный стол.       Затем она положила ладонь на закрытую папку. Жар ударил волной — не обжигающей, а вакуумной, высасывающей воздух, влагу, само тепло из окружающего пространства. Воздух вокруг её руки задрожал, заискрил, и папка начала чернеть изнутри. Бумага испарялась прямо в закрытой обложке, не давая ни дыма, ни пламени, ни даже запаха гари — только сухой, потрескивающий звук, похожий на треск костра в полной тишине.       Через несколько секунд от содержимого осталась лишь горстка серого пепла и тёмное, выжженное пятно на дорогой древесине стола — идеально ровное, будто вырезанное лазером.       Дазай смотрел на это, и у него перехватило дыхание. Он знал, что его способность — «Небытие» — может нейтрализовать любую способность одарённого. Но не эту. Он понял это ещё в ту ночь на складе, когда попытался коснуться её руки, а она лишь усмехнулась — едва заметно, уголком губ. Она играла. Делала вид, что его прикосновение что-то значит. Но правда была проста: его сила была бесполезна против неё. Потому что она была не «одарённой». Она была источником. Прототипом. Той, чья кровь текла в жилах всех, кто пришёл после.       И сейчас он не мог отвести взгляд от её золотых глаз — от этого древнего, пугающего, прекрасного сияния, которое, как он начинал понимать, было её истинным лицом.       Эйено медленно перевела взгляд на чашку в руке Мори. Тонкий фарфор, остатки чая. Она не шевельнулась. Не подняла руку. Не произнесла ни слова. Она просто посмотрела.       Чашка начала нагреваться.       Сначала Мори не понял — просто стало тепло. Пальцы ощутили приятное, уютное тепло, как от камина. Затем — горячо. Фарфор стал обжигающим. Затем — невыносимо. — Что…       Чай закипел, выплеснулся через край, обжигая пальцы. Глазурь затрещала, по белой поверхности побежала паутина тонких, чёрных трещин. Мори дёрнулся — инстинктивно, не контролируя себя. Чашка выскользнула из обожжённой руки и разбилась о пол с отчётливым, звонким, окончательным звуком.       Осколки разлетелись по ковру цвета слоновой кости. Тёмная лужица чая растеклась, впитываясь в ворс, оставляя после себя невыводимое пятно.       В кабинете воцарилась абсолютная тишина. Даже Элис перестала дышать. Кукла в её руках застыла в воздухе.       Эйено не произнесла ни слова угрозы. Не сказала «я убью тебя» или «ты пожалеешь». Она просто стояла, глядя на осколки, и в её взгляде было нечто похуже любой угрозы — безразличие. Безразличие хирурга к вскрытому телу. Безразличие геолога к камню, который он только что расколол. Безразличие существа, для которого разбитая чашка и разбитый человек — явления одного порядка. — Доктор Мори, — сказала она наконец, и её голос был ровным, почти вежливым, как у пациента, объясняющего врачу, где болит. — Я понимаю ваше любопытство. Оно естественно для учёного. Даже необходимо. Но позвольте дать вам совет.       Она сделала шаг к двери, но остановилась, обернувшись. Её тень легла на стену длинной, искажённой фигурой. — Не пытайтесь изучать то, что не поддаётся изучению. Не пытайтесь контролировать то, что было задолго до вас и останется после. Я не угрожаю вам. Угрозы — для равных. А мы с вами… — она посмотрела на него сверху вниз, и в её глазах снова была только холодная синева, без намёка на золото, — …на разных уровнях пищевой цепи.       Она вышла. Не хлопнув дверью. Не ускорив шаг. Просто растворилась в белизне коридора, оставив после себя запах жасмина и пепла.       Дазай медленно поднялся. Он посмотрел на Мори — тот сидел, глядя на свои обожжённые пальцы, на осколки, на тёмное, выжженное пятно на столе. Его лицо было белым, как стены кабинета, в глазах — не страх, не злость, а осознание. Холодное, клиническое осознание того, что он только что увидел не то, что ожидал. — Осаму, — тихо спросил Мори, не поднимая глаз. — Что ты привёл в мой город?       Дазай хотел пошутить. Не смог. Язык не поворачивался. — Не знаю, босс, — ответил он, и в его голосе не было привычной насмешки. Только усталость — глубокая, древняя, как её взгляд. — Но я бы на твоём месте не проверял, насколько далеко простирается её… безразличие. И не коллекционировал бы её фотографии.       Он вышел следом, не оглядываясь.       В кабинете остались только Мори, разбитая чашка, тёмное пятно на столе и Элис. Она взяла ещё одну куклу — последнюю, одинокую — и поставила её на освободившееся место. Идеально ровно. Как и все остальные. — Папа, — спросила она своим пустым, механическим голосом, в котором не было ни любопытства, ни страха, — почему она не рассердилась?       Мори долго смотрел на свою обожжённую ладонь. На красные, воспалённые следы от фарфора, который секунду назад был холодным. — Потому что злятся на равных, Элис, — сказал он наконец. — А она… она просто констатировала факт.       Он поднял взгляд на дверь, за которой исчезла Эйено Шадо. В его глазах не было страха. Не было унижения. Был интерес. Холодный, клинический, смертельно опасный интерес хирурга к новому, неизученному заболеванию. — И этот факт, — добавил он тихо, больше для себя, — называется «ты никто».       Элис не ответила. Она развернула следующую куклу и начала поправлять ей платье — аккуратно, методично, как учили. А Мори всё смотрел на дверь, за которой исчезла та, чья тень могла накрыть весь его город.