«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      Эйено вернулась в Агентство глубокой ночью. Лесной пожар, который она устроила на поляне, давно погас, но запах дыма всё ещё витал в её волосах, смешиваясь с ароматом хвои и сырой земли. Она была спокойна. Опустошена, но спокойна — так, как бывает после долгой, изнурительной тренировки, когда мышцы болят, а голова наконец-то пуста. Внутри больше не бушевал ураган — только тихое, ровное гудение, как от остывающего двигателя.       Она думала о том, что сказала ему в машине. О том, что пообещала. И о том, как он посмотрел на неё — без гнева, без осуждения, просто принял. Этот взгляд до сих пор стоял перед глазами. А ещё она думала об Ацуши, о стёртой памяти, о Йене, о том, как один страх порождает другой и как трудно разорвать эту цепь, когда ты прожила полторы тысячи лет, привыкнув терять всех, кто был тебе дорог. Но сегодня она впервые за долгое время не убегала от этих мыслей. Просто позволила им быть.       В здании было темно и тихо. Куникида, вымотанный ежедневной порцией дазаевского хаоса, закрылся в своём кабинете ещё час назад, предварительно швырнув в Дазая диванной подушкой и пообещав «принять административные меры, которые ты запомнишь на всю оставшуюся жизнь». Ацуши спал в общей комнате, свернувшись калачиком на диване под пледом — она заметила его, проходя мимо, и на мгновение задержалась в дверях. Он дышал ровно, лицо было безмятежным. Никаких кошмаров. Никаких следов того, что она сделала с его памятью.       «Спи, тигрёнок, — подумала она, чувствуя, как в груди что-то болезненно сжимается — смесь вины и нежности. — Прости меня. Я не должна была. Но я не знала, как иначе». И двинулась дальше.       В их общем кабинете горел свет. Она ожидала застать Дазая спящим за столом — он часто засыпал так, уронив голову на скрещенные руки, притворяясь, что «всего на минутку прикрыл глаза, Куникида-кун, не будь занудой». Но вместо этого он сидел, откинувшись на спинку стула, и лениво крутил в пальцах ручку. Перед ним лежал пустой бланк отчёта. Ни строчки. Зато на полу рядом со столом стоял электрический чайник — тот самый, древний, который он протащил сюда месяц назад под предлогом «мы, утончённые натуры, заслуживаем лучшего, чем автоматное пойло». Чайник тихо гудел, и в кабинете пахло растворимым кофе — дешёвым, но успокаивающе-знакомым. — Ты опоздала, — заметил он, не открывая глаз. — Я уже начал придумывать оправдания. «Шадо-сан задержалась, потому что проводила санитарную вырубку леса». Нет, слишком близко к правде. Куникида-кун не оценит. «Шадо-сан спасала котёнка с дерева». Тоже нет — ты скорее сожгла бы дерево, чтобы котёнок спустился сам. Это эффективнее. — Котёнок спустился бы, — сказала она, снимая плащ и вешая его на спинку стула. Плащ пах дымом, хвоей и сырой землёй. — У них хороший инстинкт самосохранения. В отличие от некоторых. — О, я польщён, — он наконец открыл глаза и окинул её взглядом. Отметил копоть на манжетах, хвойную иголку, застрявшую в волосах, лёгкий запах гари. Ничего не сказал. Просто встал, подошёл к чайнику и принялся разливать кипяток по кружкам. Его движения были неторопливыми, почти медитативными — так он двигался только в те редкие моменты, когда переставал играть и становился собой. Не было в них ни суеты, ни скрытого подтекста. Просто человек делал кофе. Для неё. — Садись, — сказал он, пододвигая к ней кружку. — Ты выглядишь так, будто пробежала марафон. Или сожгла пару гектаров леса. Или и то, и другое. У нас, кстати, где-то было руководство по тушению лесных пожаров — могу найти, если хочешь разнообразить свой арсенал.       Она взяла кружку, но садиться не стала. Просто стояла посреди кабинета, чувствуя, как усталость наваливается свинцовой тяжестью. Ноги гудели. Руки, только что крушившие камни и плавившие землю, дрожали — мелко, почти незаметно, но он заметил. Он всегда замечал. Она сделала глоток — кофе был горячим, горьким и совершенно не вампирским, но именно это делало его странно приятным.       Дазай посмотрел на неё — на её бледное лицо, на тени под глазами, на плечи, опущенные чуть ниже обычного. Затем демонстративно оглядел жёсткий офисный стул, потом продавленный диван, потом свои собственные колени. И в его карих глазах заплясали те самые, знакомые до боли искорки. — Знаешь, — протянул он задумчиво, — я тут подумал. Стул у тебя отвратительный. Диван продавленный. А я, в отличие от них, мягкий, тёплый и относительно безопасный. — Он похлопал себя по бедру. — Иди сюда. Гарантирую: никаких шуток про самоубийство как минимум десять минут. Может, даже пятнадцать, если ты попросишь.       Она прищурилась. Усталость никуда не делась, но уголки губ дёрнулись — почти против воли. — Ты хочешь, чтобы я легла к тебе на колени? — уточнила она тоном, который мог бы заморозить озеро. — Скажешь ещё слово, и я тебя покусаю. На этот раз, чтобы наказать за наглость. — О, какие страсти, — он картинно прижал руку к груди. — Я напуган. Трепещу. Но предложение остаётся в силе. Кусай, если хочешь — не в впервый раз же. У меня, между прочим, до сих пор две точки на запястье. Могу показать. Они почти зажили, но я берегу их как сувенир.       Она закатила глаза — выразительно, почти театрально. Но спорить не стала. Сделала шаг, ещё один, и опустилась на диван рядом с ним. А потом — медленно, словно пробуя воду, — легла, положив голову ему на колени. Плащ, ещё хранивший запах дыма и хвои, свесился на пол. Волосы рассыпались серебряной волной. — Я всё ещё могу тебя покусать, — пробормотала она, закрывая глаза. — Просто предупреждаю. Чтобы ты не расслаблялся. — Непременно, — согласился он, осторожно вытаскивая хвойную иголку из её волос. — Но не сегодня. Сегодня ты устала. А я, знаешь ли, ценю, когда меня кусают со вкусом, с огоньком, с полной отдачей. А не так, между делом, когда глаза уже слипаются. Это, знаешь ли, немного обидно — быть укушенным спросонья.       Она хмыкнула — коротко, беззвучно, но он почувствовал этот смешок кожей. Его пальцы легко скользнули по её волосам — не гладили, просто перебирали пряди, вытаскивая мелкие соринки. Это был жест без подтекста. Без ожидания. Просто человек делал то, что мог, для той, кто в этом нуждалась. — Ты пахнешь лесом, — заметил он тихо. — И дымом. И ещё чем-то… древним. Как старый храм после грозы. Или как библиотека, в которой никто не был лет триста, но кто-то недавно развёл костёр прямо на каменном полу. — Это мой натуральный запах, — пробормотала она. — Тебе не нравится? — Мне нравится, — ответил он просто. Без шутки, без иронии. И от этой простоты у неё что-то дрогнуло внутри.       Молчание тянулось — густое, тёплое, как мёд. За окном медленно гасли последние огни города. В кабинете было тихо, только слышно было, как гудит холодильник в коридоре да где-то далеко, на нижнем этаже, Куникида ворочается во сне, бормоча проклятия в адрес нерадивых коллег, которые снова не сдали отчёты вовремя. — Ты специально отвлёк Куникиду? — спросила она, не открывая глаз. — Конечно, — он пожал плечами. — Ты сказала «проветриться», но я знаю, что это значит. Тебе нужно было побыть одной. И я решил, что лучший способ дать тебе это время — превратить Куникиду-куна в отвлекающий манёвр. Он так мило бесится, когда я трогаю его папки. У него даже жила на виске дёргается. Я считаю это своим личным достижением — довести идеального планировщика до состояния, близкого к извержению вулкана. — Ты невыносим. — Я знаю. Именно поэтому ты всё ещё здесь. Если бы я был выносим, тебе было бы скучно.       Она не ответила. Просто лежала, чувствуя, как тепло его тела просачивается сквозь ткань брюк, как его пальцы всё ещё лениво перебирают её волосы. Усталость, копившаяся днями — нет, неделями, с самого бала, — наконец накрыла её. Не та усталость, что требует сна. Та, что требует покоя. И покой был здесь. В этом кабинете. С этим человеком. — Я сглупила, — сказала она наконец, глядя в пространство перед собой. — На винодельне. Я не должна была… — Ты уже извинилась, — перебил он мягко. — В машине. Я помню. И я принял. — Он помолчал, потом добавил: — Ты не обязана быть идеальной, Эйено. Ты имеешь право на ошибки. Даже на такие. Особенно на такие. Ты не машина. Ты не оружие. Ты… — Я первородная вампирша, — закончила она с горькой усмешкой. — Одно из старейших существ на Земле. И я веду себя как испуганная девчонка, которая боится потерять свои игрушки. — Ну, во-первых, я не игрушка, — заметил он. — Я, если хочешь знать, произведение искусства. Экспонат высшей категории. Некоторые даже говорят, что я бесценен. Правда, в основном я сам. А во-вторых… Ты не испуганная девчонка. Ты женщина, которая потеряла слишком много. Семью. Друзей. Свой старый мир. Свою веру в то, что можно быть с кем-то и не терять. — Его голос стал тише, утратив привычную игривость. — Ты полторы тысячи лет ждала предательства от каждого, кто приближался. И когда кто-то наконец остался верен — я, Ацуши, Наоми, даже Куникида с его дурацкими отчётами, — ты испугалась, что это тоже исчезнет. Это не слабость. Это… логично. Для тебя. Учитывая всё, через что ты прошла.       Она повернула голову и посмотрела на него снизу вверх. Он не улыбался. Не шутил. Смотрел прямо на неё — серьёзно, открыто, без обычной маски. И в его карих глазах было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. — Ты боишься? — переспросила она, возвращаясь к его словам, сказанным раньше. — Конечно, — он пожал плечами, но плечи были напряжены. — Ты — самое интересное, что случилось со мной за последние годы. Если ты вдруг исчезнешь — не физически, а… ну, ты понимаешь: закроешься, уйдёшь в себя, решишь, что справляться в одиночку проще, — мне снова станет скучно. А скука, как ты знаешь, для меня смертельна. В буквальном смысле. Я проверял. Много раз.       Она не ответила. Просто смотрела на него, и внутри — там, где был только лёд и пламя, — что-то медленно, неохотно таяло. Он говорил о скуке, но она слышала другое. Она слышала: «Ты мне нужна. Не как напарник. Не как союзник. Как ты». Она помнила, как в машине он сказал про тюрьму. Как она обещала измениться. Как он коснулся её руки — там, на обочине, — и это прикосновение было дороже любых признаний. И сейчас, лёжа у него на коленях, она впервые за долгое время чувствовала, что имеет право на слабость. Не на ту слабость, которую надо прятать, а на ту, которую можно разделить. — Спасибо, — сказала она тихо, почти шёпотом. — За что? — он склонил голову, глядя на неё сверху вниз. — За то, что не спрашиваешь. За то, что дал мне уйти. За то, что ждал. За то, что сказал правду в машине. За то, что терпишь меня — со всеми моими закидонами, пожарами и ночными исчезновениями.       Он помолчал, потом хмыкнул: — О, это не великая заслуга. Ждать тебя — одно из немногих занятий, которые мне пока не наскучили. Видимо, потому что ты всё ещё способна меня удивлять. Сегодня, например, ты удивила меня тем, что вернулась. Не в Агентство — к себе. Ко мне. И легла на колени, не дожидаясь приглашения. Это был смелый ход. Я оценил.       Она приоткрыла один глаз и посмотрела на него снизу вверх — долгим, изучающим взглядом. — Ты странный, Осаму. — Я в курсе, — он усмехнулся. — Но ты тоже не подарок. Мы с тобой — два сапога пара. Только один сапог — древний, вампирский и слегка подпалённый, а второй — гениальный, неотразимый и скромный до безобразия. — Скромность — это не про тебя. — Я же сказал: скромный до безобразия. Безобразие уже здесь. В виде меня. Сидит перед тобой и перебирает твои волосы. Разве это не скромно?       Она снова закрыла глаза, но он заметил, как уголки её губ чуть приподнялись. Не улыбка. Но что-то очень близкое. Что-то, ради чего стоило ждать. — Посиди со мной, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Просто посиди. Не надо ничего говорить. Никаких шуток. Никаких отчётов. Просто будь здесь.       Он кивнул. Откинулся на спинку дивана, вытянул ноги, устроился поудобнее. Его пальцы всё ещё лениво перебирали её волосы — без цели, без подтекста, просто потому что так было правильно. — Спи, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни насмешки, ни игры. Только мягкая, непривычная теплота. — Я разбужу тебя, когда придёт время. Или когда Куникида-кун начнёт ломиться в дверь с требованиями отчёта и угрозами вызвать президента. В зависимости от того, что наступит раньше. Ставлю на Куникиду.       Она не ответила. Дыхание стало ровным, глубоким. Пальцы, сжимавшие край его пиджака, расслабились. Он осторожно накинул на неё своё пальто — то самое, которое висело на спинке стула. Пальто пахло им: сандалом, табаком, пылью города. И этот запах, смешиваясь с ароматом лесного дыма, создавал странный, но уютный коктейль.       Дазай посмотрел в окно. За стёклами медленно разгорался рассвет — серый, туманный, обещающий дождливый день. Он думал о том, как она крушила камни в лесу. Как вернулась — пропахшая дымом, с дрожащими пальцами, но спокойная. Как легла к нему на колени, не побоявшись показать слабость.       «Она доверяет мне, — мелькнула мысль. — По-настоящему. Не как напарнику. Не как союзнику. Как…»       Он не закончил мысль. Не потому, что не знал слова. А потому, что боялся его спугнуть. Слишком многое стояло на кону. Слишком хрупким было это доверие — как первый лёд на осенней реке.       В коридоре послышались шаги — тяжёлые, решительные. Куникида проснулся. Дазай усмехнулся про себя, представив, какое лицо будет у их идеального планировщика, когда тот распахнёт дверь и увидит эту картину: древняя вампирша спит, положив голову на колени самому безответственному сотруднику Агентства, а тот сидит с блаженным видом и перебирает её волосы. Это будет легендарно. Он почти жалел, что не может сфотографировать выражение лица Куникиды в этот момент.       Шаги в коридоре становились громче. Тяжёлые, решительные, с той особой, чеканной ритмичностью, которая не оставляла сомнений: Куникида Доппо проснулся, и Куникида Доппо в ярости. Дазай наклонился к самому уху Эйено и прошептал: — Кажется, у нас сейчас будет аудиенция. Приготовься. Он, судя по шагам, уже на взводе. Я слышал, как он споткнулся о половик в коридоре — это верный признак.       Она не пошевелилась. Только ресницы чуть дрогнули. И ему показалось — или нет? — что уголки её губ снова приподнялись. На этот раз определённо в улыбке. В той самой, редкой, которую он видел всего несколько раз за всё время их знакомства.       Дверь распахнулась с таким грохотом, что чайник на полу подпрыгнул, а ручка, которую Дазай крутил в пальцах весь вечер, покатилась под стол. — Осаму Дазай! — голос Куникиды прогремел, как удар грома, разносясь по всему коридору и, вероятно, будя всех, кто ещё имел несчастье спать в этот час. — Ты почему… — Он осёкся на полуслове. Его взгляд, обычно острый и сканирующий, способный найти ошибку в отчёте с расстояния в десять метров, застыл на картине, открывшейся перед ним: Дазай, развалившийся на продавленном диване, с блаженным видом перебирает пальцами серебристые пряди волос, а на коленях у него, свернувшись калачиком, спит женщина. Не просто женщина — Эйено Шадо. Ледяная королева. Сильнейшая одарённая Агентства. Та, от взгляда которой враги цепенеют, а союзники вытягиваются по струнке. Спит. На коленях. У Дазая.       Куникида моргнул. Раз. Другой. Его мозг, привыкший к порядку и логике, отчаянно пытался обработать входящие данные и не находил приемлемого объяснения. — Что… — начал он, и голос его дал петуха, сорвавшись на совершенно несвойственный ему фальцет. — Что здесь происходит?!       Дазай поднял на него глаза — невинные, как у святого, и лениво улыбнулся той самой улыбкой, от которой Куникиду обычно начинало трясти. — Доброе утро, Куникида-кун, — произнёс он с особой, обволакивающей интонацией. — Ты как раз вовремя. У нас тут небольшой перерыв на восстановление сил. Шадо-сан, видишь ли, устала. Она всю ночь сражалась с мутантами в лесу. В одиночку. Пока мы все спали. А я, как ответственный напарник, обеспечиваю ей комфортные условия для отдыха. — Комфортные… — Куникида поперхнулся воздухом. Его палец, дрожащий от праведного гнева, указал на них обоих. — Ты… она… на твоих коленях! Посреди рабочего кабинета! В разгар рабочего дня! — О, ты заметил, — Дазай картинно склонил голову к плечу. — Я польщён твоей наблюдательностью. Да, это мои колени. И да, она на них спит. Я, знаешь ли, оказался удобнее стула. Стул жёсткий, диван продавленный, а я мягкий. Всё логично. Ты сам можешь проверить — сядь на стул и сравни. — Логично?! — взревел Куникида. — Это нарушение субординации! Это… это… неподобающее поведение на рабочем месте! У нас отчёты горят, у нас план по операциям не выполнен, а вы тут… воркуете! — Мы не воркуем, — спокойно заметила Эйено, не открывая глаз. Её голос прозвучал ровно, почти скучающе, но в нём была та самая, знакомая Куникиде сталь, которая обычно предшествовала его полному и безоговорочному поражению в споре. — Мы отдыхаем. Воркование — это к голубям. Или к Наоми и её брату, когда они думают, что их никто не видит.       Куникида замер. Она не спала. Всё это время не спала. И, более того, ей было абсолютно всё равно на его праведный гнев. Это осознание ударило его сильнее, чем вид спящей вампирши на коленях у его самого безответственного коллеги. — Шадо-сан! — он сделал шаг вперёд, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. — Вы — старший оперативник! Вы должны подавать пример дисциплины и профессионализма! А вы… — А я устала, Куникида-сан, — перебила она, наконец приоткрывая один глаз. Взгляд был ледяным, но не враждебным. Скорее, уставшим до предела — до той грани, за которой уже нет сил ни на гнев, ни на оправдания. — Я провела эту ночь, сжигая лес, чтобы уничтожить логово мутантов, связанных с Ковеном Увядающего Корня. Тех самых, что мы с Дазаем обнаружили на винодельне. Я не спала почти неделю. С бала. Мои мышцы болят, мои нервы на пределе. И единственное место, где мне сейчас комфортно, — это здесь. — Она сделала паузу, давая ему время осознать услышанное. — Если вас это оскорбляет, подайте рапорт президенту. Я отвечу на любые его вопросы и объясню всё от и до. Включая то, почему я выбрала для отдыха колени своего напарника, а не казённый стул. А пока — дайте мне пять минут тишины. Или десять. Я ещё не решила.       Куникида открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Он хотел сказать что-то о трудовой дисциплине, о моральном облике, о том, что Агентство — это не курорт и не спальня, но слова застревали в горле. Потому что она смотрела на него — уставшая, бледная, с тёмными кругами под глазами, — и в этом взгляде не было ни вызова, ни насмешки. Только констатация факта. Она действительно была на пределе. И она действительно уничтожила логово мутантов. Одна. Пока он, Куникида, спал, утомлённый «ежедневной порцией дазаевского хаоса». — Я… — начал он, и его голос прозвучал уже тише, почти смущённо. — Я не знал, что вы были на задании. Вы должны были доложить. Поставить в известность. Мы — команда. — Я доложу, — сказала она и снова закрыла глаз. — Утром. Письменно. С подписями и печатями. А сейчас — тишина. Пожалуйста.       Дазай, всё это время наблюдавший за сценой с выражением глубочайшего удовлетворения, мягко добавил: — Ты слышал даму, Куникида-кун. Ей нужен покой. И, честно говоря, мне тоже. Так что если ты не против, закрой дверь с той стороны. И захвати с собой пустой бланк отчёта — он всё равно сегодня не понадобится. Обещаю: к обеду всё будет на твоём столе.       Куникида стоял посреди кабинета, как громом поражённый. Его взгляд метался между безмятежным лицом Дазая и безучастным профилем Эйено. Он чувствовал, что проиграл эту битву — не потому, что был неправ, а потому, что правда оказалась сложнее его правил. Она действительно работала. Она действительно устала. И он, со своим криком о субординации, выглядел сейчас как солдафон, который требует маршировать от человека с переломанными ногами. — Хорошо, — выдавил он наконец, и это слово далось ему с огромным трудом. — Но к обеду отчёт должен быть на моём столе. И твой, Дазай, тоже. Никаких отговорок. Никаких «я забыл». Никаких «его съела моль». Отчёт. К обеду. — Будет тебе отчёт, — пообещал Дазай с лёгкостью, которая подразумевала прямо противоположное. — Сухой, техничный и до тошноты скучный. Как ты любишь. Как инструкция к твоему ежедневнику.       Куникида развернулся на каблуках и вышел, с силой захлопнув за собой дверь. В коридоре ещё несколько секунд слышались его удаляющиеся шаги — теперь уже не такие чеканные, скорее растерянные. Потом наступила тишина — та самая, которой так не хватало.       Дазай выдохнул — длинно, с присвистом, — и посмотрел вниз, на всё ещё лежащую у него на коленях Эйено. — Ну, — сказал он задумчиво, — это было эффектно. Ты уложила его одной фразой. Я впечатлён. Обычно на это уходят годы тренировок, десятки испорченных папок и специально разработанная система раздражителей. А ты просто сказала правду. Гениально. — Он хороший человек, — тихо ответила она. — Просто слишком правильный. Ему нужна была причина, чтобы не чувствовать себя бесполезным, и я её дала, — чуть помолчав она продолжила, — он волновался. Не только об отчёте. О нас. Обо мне. О тебе. О том, что мы пропадаем по ночам. Просто не умеет это показать иначе, чем криком.       Дазай помолчал, переваривая её слова. Потом хмыкнул: — Ты иногда говоришь вещи, которые совершенно не вяжутся с образом ледяной убийцы. Это сбивает с толку. Я уже почти привык к тому, что ты древнее и опасное существо, а тут ты вдруг проявляешь эмпатию к Куникиде. — Я не ледяная убийца, — пробормотала она. — Я древняя вампирша. Разница есть. Ледяные убийцы не умеют плавить камень. — О, разумеется. — Он снова принялся перебирать её волосы, и это движение стало почти машинальным. — Ты древняя вампирша, которая только что размазала Куникиду по стене одним спокойным взглядом. У меня новый герой. Я буду пересказывать эту историю годами. — Заткнись, Осаму. — Спи, Эйено.       И она заснула. На этот раз по-настоящему. А он сидел и смотрел, как за окном разгорается серое, дождливое утро, и думал о том, что Куникида, скорее всего, сейчас сидит в своём кабинете и пытается понять, что именно он упустил. И от этой мысли ему было тепло и немного смешно. Потому что он сам ещё совсем недавно многого не понимал. А теперь — понимал. И это понимание было ценнее любых отчётов. Ценнее любых побед. Ценнее всего, что он знал раньше.