«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      Прошла неделя — та самая, что началась после возвращения с винодельни, после разговора в машине, после того, как он сказал «я не хочу быть твоим пленником», а она впервые за столетия ответила «я попробую». Целая неделя с той ночи, когда Эйено уснула у него на коленях в их общем кабинете, а Куникида, красный от возмущения, ретировался, хлопнув дверью. Семь дней — достаточный срок, чтобы Агентство, всегда чуткое к малейшим изменениям в своём хрупком внутреннем балансе, начало замечать: что-то изменилось.       Не в отчётах. Не в оперативной эффективности — она, напротив, взлетела до небес, потому что два сильнейших оперативника наконец-то перестали тратить энергию на взаимную настороженность и начали работать как единый, смертоносный механизм. Изменилось что-то в атмосфере. В том, как Дазай смотрел на Эйено поверх своей кружки, когда думал, что никто не видит. В том, как она — ледяная, непробиваемая Шадо-сан — чуть медленнее, чем требовалось, убирала руку, если их пальцы случайно соприкасались над картой или папкой с делом. В том, как он перестал шутить о самоубийстве каждые пять минут — нет, он всё ещё шутил, но теперь в его шутках появился какой-то новый, почти домашний оттенок, словно он адресовал их не в пустоту, а конкретному человеку.       Агентство, разумеется, заметило. Оно всегда всё замечало.       Первым, сам того не желая, отреагировал Ацуши. Он сидел в общей комнате, разбирая бумаги после утренней тренировки. Та самая тренировка, которую Эйено провела для него, несмотря на усталость, — она никогда не отменяла занятий, разве что когда была на грани смерти. Сегодня они отрабатывали блок и смещение, и Ацуши снова поймал себя на мысли, что наставница двигается иначе — плавнее, мягче, но в то же время с какой-то новой, глубинной уверенностью, которой не было раньше.       Эйено вошла в общую комнату, чтобы взять чай. Она была в своём обычном тёмном костюме, волосы собраны в высокий хвост, движения — точные, выверенные до миллиметра. Ничего необычного. Но Ацуши, сам того не замечая, замер с папкой в руках и уставился на неё — не как на наставницу, а как на… он сам не знал, как. Просто в последние дни ему казалось, что от неё пахнет иначе. Мягче. Не тем резким, морозным холодом, к которому он привык, а чем-то более тёплым. И ещё — от неё пахло Дазаем. Не тем показным запахом табака и одеколона, который тот источал на публику, а чем-то более глубоким, личным. Как будто они провели слишком много времени рядом. Как будто… — Ацуши, — её голос разрезал его размышления, как скальпель. — Ты пялишься. Это отвлекает.       Он вздрогнул и покраснел — густо, до корней волос, как всегда краснел, когда она ловила его на чём-то, что он не мог объяснить. — Простите, Эйено-сан! Я просто… задумался. О тренировке. О вчерашней комбинации. Вы тогда сказали, что нужно смещаться вбок после второго удара, и я… — О тренировке, — повторила она, и в её голосе ему почудилась тень иронии. Она отошла к чайнику, налила себе чай — без сахара, как всегда, — но на мгновение задержалась у стола Дазая, машинально поправив край папки, которая свисала на пол. — Ну да. Конечно. О тренировке. Завтра проверим, как ты усвоил. Не опаздывай.       Она взяла чашку и вышла. Ацуши остался сидеть, чувствуя, как уши горят, а внутренний тигр, всегда чуткий к её присутствию, тихо урчит что-то неразборчивое — не угрозу, а скорее… любопытство. Он не мог бы объяснить это словами, но что-то изменилось. И его зверь это чувствовал.       Следующей была Наоми. Она, в отличие от Ацуши, не смущалась и не отводила глаз. Она влетела в кабинет Дазая и Эйено на следующий день, ближе к полудню, с той неукротимой энергией, которая всегда заставляла Куникиду морщиться, а брата — хвататься за голову. В руках у неё был поднос с чаем и печеньем — печенье она пекла сама, и оно, по слухам, было единственным, что могло выманить Дазая из его меланхолических раздумий. — Дазай-сан! Эйено-сан! Я принесла вам перекусить! Вы, наверное, устали — вы вчера так поздно вернулись, а сегодня уже с утра работаете. Я проходила мимо вашего кабинета вечером — там ещё свет горел допоздна, и я слышала голоса… — Наоми, — её брат, Танидзаки Дзюнъитиро, возник в дверях с той бесшумной скоростью, которая была свойственна ему только тогда, когда сестра собиралась сделать что-то, что могло поставить её — или его — в неловкое положение. — Не мешай. У них работа. Ты же знаешь, что у них сейчас сложное дело. — Я не мешаю! — возмутилась Наоми, ставя поднос на край стола, туда, где не было завалено бумагами. — Я просто хотела спросить… — она повернулась к Эйено, и в её глазах заплясали те самые, опасные огоньки, которые не предвещали ничего хорошего. — Эйено-сан, а правда, что вы теперь часто задерживаетесь в Агентстве допоздна? Я видела, как вы вчера утром выходили из кабинета, а Дазай-сан — следом, и он был такой… — она запнулась, подбирая слово, драматически прижав палец к подбородку, — …взъерошенный. Волосы торчали в разные стороны, галстук был завязан набок. И у вас на плече была нитка. Чёрная. Как его пиджак. Я сразу запомнила, потому что у него единственного такой пиджак.       В кабинете повисла тишина. Та самая, звонкая, которая бывает за секунду до того, как кто-то скажет что-то, о чём все потом будут жалеть. Дазай, сидевший за своим столом с кружкой кофе, медленно поднял бровь, но промолчал — он явно наслаждался представлением.       Эйено медленно, очень медленно подняла глаза от бумаг. Её взгляд был спокойным, как поверхность замёрзшего озера в безветренную ночь. — Наоми, — произнесла она ровным, бесстрастным голосом, не повышая тона ни на долю, — твои наблюдения чрезвычайно детальны. Ты могла бы стать отличным детективом. Однако твои выводы ошибочны. Мы с Дазаем работали над отчётом для Куникиды — тем самым, который он требовал к обеду. Он, как всегда, забыл причесаться. И завязать галстук. И привести себя в порядок. Нитка — следствие его вопиющей неаккуратности, а не твоих романтических фантазий. У нас сугубо рабочие отношения. С примесью моего желания его придушить, которое он старательно подпитывает. — О, — выдохнула Наоми, и в её глазах мелькнуло разочарование пополам с недоверием. Она явно ожидала другого ответа — или хотя бы румянца, или хотя бы запинки. Но Эйено Шадо не краснела и не запиналась. — Но я думала… вы же всё время вместе… и он на вас смотрит так… — Наоми, — снова вмешался Танидзаки, на этот раз твёрже. Он шагнул в кабинет, мягко, но настойчиво взял сестру за плечи и потянул к выходу. — Пойдём. У нас своя работа. Оставь Шадо-сан в покое. Уверен, у них обоих полно дел. — Но я только хотела… — Пойдём. — Он бросил через плечо извиняющийся взгляд на Эйено — та ответила едва заметным кивком, означавшим «всё в порядке», — и вывел сестру в коридор. Там, когда дверь уже закрылась, ещё несколько секунд слышалось её приглушённое, но отчётливое «но ты видел, как они смотрели друг на друга вчера за ужином?! И рука у неё лежала на столе, а он свою подвинул почти вплотную!», прежде чем голоса стихли.       Эйено осталась одна. Дазай куда-то вышел ещё до начала сцены — возможно, предвидя её, — и в кабинете было тихо. Она посмотрела на поднос с чаем, на нетронутое печенье, на пустой стул напротив. Потом взяла кружку — ту самую, из которой, по наблюдениям Кёки, они иногда пили вдвоём, — и сделала глоток. Чай был горячим и слишком сладким. Наоми, как всегда, переборщила с сахаром. Но она всё равно допила его до дна.       Куникида, в отличие от Наоми, не задавал вопросов. Он вообще за эту неделю, казалось, выработал новую тактику взаимодействия с Дазаем и Эйено: не лезть. Не комментировать. Не пытаться понять. Просто принимать как данность и надеяться, что это не приведёт к катастрофе. Как опытный планировщик, он понимал: есть переменные, которые лучше не включать в уравнение, потому что результат может оказаться за пределами допустимых значений.       Но даже его выдержка дала трещину в четверг — на четвёртый день после того самого разговора в машине. Он зашёл в их общий кабинет с утренней сводкой, как делал каждое утро, и стал свидетелем сцены, от которой его аналитический ум, привыкший к порядку и логике, на мгновение завис.       Эйено сидела за своим столом, углублённая в изучение досье по новому делу — какие-то странные происшествия в порту, возможно, связанные с остатками сети «Холдинга Ноктюрн». Дазай был рядом — не за своим столом, а на стуле, придвинутом почти вплотную, — и что-то чертил на полях карты. Их локти почти соприкасались. И когда Эйено, не отрывая взгляда от документа, машинально подвинула к нему кружку с кофе — ту самую, которую он забыл взять со своего стола, когда пересел поближе, — Куникида замер на пороге.       Это было настолько буднично. Настолько неосознанно. Она просто подвинула кружку на несколько сантиметров в его сторону — не глядя, продолжая читать. А Дазай, даже не прерывая разговора по телефону, который держал у уха плечом, взял эту кружку и отпил. Не свою. Её. И никто из них не заметил в этом ничего особенного.       Куникида почувствовал, как в голове что-то щёлкает — тот самый звук, который обычно предшествовал осознанию, что его картина мира только что получила серьёзное обновление. — Вы… — начал он, но осёкся, не зная, как продолжить.       Два взгляда — карий и синий — устремились на него с одинаковым выражением лёгкого недоумения: «Что ты здесь делаешь и почему не положил сводку на край стола, как обычно?» — Что-то срочное, Куникида-кун? — поинтересовался Дазай, прикрыв трубку рукой. — На тебе лица нет. Или ты просто соскучился по моему обществу? Прошло целых два часа с нашего последнего разговора. — Я… — Куникида сглотнул. Его взгляд метался между кружкой, лицом Дазая и безучастным профилем Эйено, которая, кажется, вообще не понимала, что здесь происходит. — Нет. Ничего срочного. Вот сводка. Я положу сюда. На край стола.       Он положил папку — аккуратно, как всегда, — и вышел быстрее, чем вошёл. В коридоре, подальше от посторонних глаз, он прислонился спиной к холодной стене и прикрыл глаза.       «Они просто работают вместе, — сказал он себе, и голос разума звучал убедительно, как хорошо составленный план. — Просто работают. Ничего больше. Шадо-сан сама сказала: сугубо рабочие отношения. С примесью желания придушить. Это нормально. Это… это их стиль взаимодействия. И то, что она передвигает ему кофе, а он пьёт из её кружки… Это случайность. Просто совпадение. Ничего более. Они просто проводят слишком много времени вместе».       Он повторил это ещё несколько раз — мысленно, размеренно, как мантру, — но легче не стало.       Кёка, в отличие от остальных, не ходила вокруг да около. Она вообще никогда не ходила вокруг да около — это было одним из её качеств, которые Эйено, как ни странно, ценила больше всего в этой девочке. В пятницу после обеда, когда дождь наконец прекратился и серое небо за окнами Агентства сменилось тусклым, размытым светом, она подошла к Эйено в коридоре. Та стояла у окна, глядя на мокрые крыши, и, кажется, о чём-то думала — глубоко, спокойно, как она делала в редкие минуты затишья. — Шадо-сан, — сказала Кёка своим тихим, ровным голосом, подойдя и встав рядом, но на почтительном расстоянии. — Можно спросить? — Спрашивай. — Вы с Дазаем-саном теперь вместе?       Эйено медленно повернула голову и посмотрела на неё. Кёка стояла, сложив руки перед собой, и её тёмные глаза были, как всегда, серьёзны — ни тени насмешки, ни намёка на праздное любопытство. Она действительно хотела знать. — В каком смысле «вместе»? — уточнила Эйено, хотя прекрасно поняла, о чём речь. — В том смысле, в каком в книгах пишут «они были вместе». — Кёка чуть склонила голову к плечу, и в этом жесте было что-то трогательно-серьёзное. — Я читала несколько. В одной девушка подарила юноше свой платок, и это означало, что они теперь связаны навсегда. У вас есть платок?       Эйено почувствовала, как уголки губ дёрнулись — почти против воли. Кёка была единственным человеком в Агентстве, чьи вопросы не вызывали у неё желания защищаться. Возможно, потому что в них не было подтекста. Только искреннее желание понять. — У нас нет платка, Кёка, — ответила она, и голос прозвучал чуть мягче обычного. — У нас сугубо рабочие отношения. С редкими перерывами на то, чтобы я могла напомнить Дазаю, что он идиот, а он — чтобы напомнить мне, что я «ледяная королева». Это взаимовыгодный обмен. — Понятно, — Кёка кивнула, но её взгляд оставался задумчивым, обращённым куда-то вглубь себя. — Но вы пьёте из одной кружки. Я видела. Вчера утром, когда вы оба были в кабинете. Он взял вашу кружку и отпил, а вы ничего не сказали. В книгах, которые я читала, совместное питьё из одной чаши — это символ. Обычно он означает либо брачный союз, либо кровную клятву. — Это означает, что он забывает мыть свою кружку, — отрезала Эйено, но в её голосе, помимо привычной стали, промелькнула тень чего-то ещё. Чего-то, что Кёка, с её непревзойдённым умением подмечать детали, определённо заметила. — И пользуется моей, потому что знает, что я помою её сама. Это не романтика. Это эксплуатация чужой чистоплотности. — Ясно, — сказала Кёка, и в её тоне прозвучало ровно столько сомнения, чтобы Эйено поняла: девочка ей не поверила. Но спорить не стала. — Тогда я пойду. Спасибо, что ответили. Я просто хотела понять, изменилось ли что-то. В книгах обычно после того, как герои проходят через опасность вместе, их отношения меняются. — В книгах, Кёка, — ответила Эйено, снова поворачиваясь к окну, — многое происходит не так, как в жизни. Например, в книгах герои не обсуждают верёвки в три часа ночи. — А в жизни обсуждают?       Эйено не ответила. И это молчание было красноречивее любого ответа.       Кёка развернулась и зашагала прочь — маленькая фигурка в кимоно, исчезающая в полумраке коридора. Эйено проводила её взглядом, и где-то глубоко внутри — там, куда она сама старалась не заглядывать без необходимости, — шевельнулось что-то похожее на уважение. Кёка не сплетничала. Не делала далеко идущих выводов. Она просто сопоставляла реальность с книгами и пыталась понять, какая из двух версий правдивее. Это было почти научным подходом.       Вечером того же дня, в пятницу, в общей комнате собрались почти все. Ацуши листал досье — то самое, по портовому делу, — хотя на самом деле не читал, а просто перебирал страницы, пытаясь упорядочить мысли. Кёка сидела рядом, перебирая в пальцах свой маленький телефон и время от времени бросая короткие взгляды на дверь. Наоми что-то оживлённо шептала брату, сидя на подлокотнике его кресла, а тот мужественно делал вид, что слушает, хотя его внимание явно было направлено на то, чтобы сестра не сболтнула лишнего. Куникида стоял у доски с графиком дежурств, делая вид, что изучает расписание, но его взгляд то и дело ускользал в сторону коридора, откуда должны были появиться двое его самых проблемных — и самых эффективных — сотрудников.       Дазай вошёл первым — как всегда, с ленивой грацией, руки в карманах, на лице — та самая полуулыбка, которая ничего не обещала и ни к чему не обязывала. Он был в своём обычном пальто, но галстук сегодня был завязан ровно — редкое явление. Эйено — следом, с папкой в руках, безупречная, как ледяная статуя, в тёмном плаще, который она не сняла даже в помещении, словно всё ещё была готова к выходу. — О, какое собрание, — заметил Дазай, оглядывая присутствующих с тем особым, ленивым интересом, который он обычно приберегал для сцен, обещающих быть забавными. — Вы нас ждали? Тронуты. Прямо как на семейном ужине. Только скатерти не хватает и свечей. — Мы не ждали, — буркнул Куникида, не оборачиваясь от доски. — Мы работаем. В отличие от некоторых, кто, кажется, забыл, что у нас есть график. — Я тоже работаю, — возразил Дазай, опускаясь на стул с той особой, расслабленной грацией, которая всегда выводила Куникиду из себя. — Я, например, только что завершил сложнейший анализ оперативной обстановки. Вывод: у нас закончился кофе. — Это не анализ, это констатация факта! — Куникида резко развернулся, и мел в его руке хрустнул. — Анализ — это когда ты понимаешь, почему он закончился, — не моргнув глазом, парировал Дазай. — Он закончился, потому что ты выпил последнюю кружку вчера вечером и не сварил новую. Я всё зафиксировал. У меня отличная память на такие вещи.       Куникида побагровел, и на его виске запульсировала та самая жила, которая всегда вздувалась в моменты наивысшего раздражения. Но прежде чем он успел разразиться тирадой о трудовой дисциплине и коллективной ответственности, Эйено положила папку на стол и села на своё обычное место — рядом с Дазаем, но не слишком близко. Ровно на том расстоянии, которое позволяло им обмениваться документами, не соприкасаясь локтями. Ровно на том, которое они соблюдали всю эту неделю — достаточно далеко для приличий, достаточно близко для работы. — Прекратите, — сказала она спокойно, и в её голосе не было ни раздражения, ни усталости. Только спокойная констатация факта. — У нас есть работа. Сводка по порту не ждёт. — О, работа, — протянул Дазай, пододвигая к ней кружку с кофе — ту самую, которую он, оказывается, держал в руке всё это время. — Как я мог забыть. Кофе, кстати, я всё-таки сварил. Новую порцию. Специально для тебя. Пей. Ты выглядишь так, будто не спала всю ночь. — Я не спала всю ночь, — ответила она, принимая кружку, но не делая глотка. — Потому что кто-то решил, что три часа ночи — идеальное время для обсуждения сравнительных достоинств разных видов верёвок. — Я консультировался, — невинно заметил Дазай, и в его карих глазах заплясали те самые искорки, которые означали: сейчас он будет говорить нечто, за что его захотят придушить. — Ты же сказала, что я могу задавать вопросы, если они важные. А вопрос о верёвках был чрезвычайно важен. Для моего душевного равновесия. Я сравнивал нейлон и пеньку. У каждого свои преимущества. — Твоё душевное равновесие — миф, — отрезала она, но кружку всё-таки взяла и сделала глоток. И на мгновение — всего на долю секунды — её лицо смягчилось. На ту самую долю, которую мог заметить только очень внимательный наблюдатель.       За столом повисла тишина. Наоми смотрела на них с таким выражением, будто наблюдала самый захватывающий спектакль в своей жизни, — глаза её сияли, а губы беззвучно шевелились, словно она проговаривала про себя все возможные варианты развития событий. Танидзаки, заметив это, легонько толкнул её локтем и прошептал на ухо: «Не начинай. Умоляю. Просто не начинай». Ацуши, краснея и чувствуя, как уши горят от того, что он слышит, уткнулся в досье, делая вид, что его вообще не существует в этой комнате. Кёка переводила взгляд с Дазая на Эйено и обратно с тем самым, непроницаемым выражением, которое появлялось у неё, когда она пыталась сопоставить реальность с прочитанными книгами, и сопоставление не давало однозначного результата. — Шадо-сан, — внезапно произнесла Кёка, и её тихий голос разрезал тишину, как лезвие. Все взгляды обратились к ней. — Вы сказали, что у вас сугубо рабочие отношения. Но Дазай-сан только что сварил вам кофе. Специально для вас. И он знает, что вы не спали. И он обсуждал с вами верёвки в три часа ночи, и вы не выгнали его из кабинета. Разве это рабочее? В книгах, которые я читала, такие вещи обычно означают либо глубокую дружбу, либо начало романтической линии.       Эйено медленно поставила кружку на стол. Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Её взгляд, устремлённый на Кёку, был спокойным и холодным, как арктический лёд, но где-то в глубине, на самой границе восприятия, мелькнуло что-то похожее на усталую иронию. — Кёка, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, без тени раздражения, — позволь мне внести ясность. Раз и навсегда. Чтобы больше не возвращаться к этому вопросу. — Она обвела взглядом всех присутствующих, и каждый под этим взглядом почувствовал себя так, будто его только что вызвали к директору школы за серьёзное нарушение. — Все ваши идеи о том, что между мной и Дазаем происходит нечто, выходящее за рамки профессиональных отношений, — это бред. Полный, абсолютный, ничем не обоснованный бред, рождённый богатым воображением, хроническим недосыпом и, вероятно, тем фактом, что вы слишком много читаете романов на ночь.       Она сделала паузу, давая словам осесть. — Мы работаем вместе, потому что так распорядился президент. Мы проводим много времени вместе, потому что наши задания этого требуют и потому что он — мой напарник. Дазай варит мне кофе, потому что я однажды пригрозила сломать ему пальцы по одному, если он ещё раз прикоснётся к моей кружке грязными руками, и он, видимо, решил, что проще сварить кофе, чем рисковать. Он обсуждает со мной верёвки в три часа ночи, потому что он — Осаму Дазай, и у него нет ни стыда, ни совести, ни чувства времени, ни инстинкта самосохранения. Это всё. Точка. Никакой романтики. Никаких «отношений». Сугубо рабочий альянс с примесью того, что я регулярно хочу его придушить. — Но… — начала Наоми, приподнимаясь на подлокотнике. — Никаких «но», — отрезала Эйено, и её взгляд на мгновение остановился на девушке. — Наши отношения — сугубо рабочие. С примесью шуток Дазая, которые я вынуждена терпеть по долгу службы, и моего желания его придушить, которое он вынужден терпеть, потому что сам его провоцирует. Это симбиоз. Хищник и его раздражитель. Всё.       Дазай, всё это время с блаженным видом помешивавший ложечкой в своей кружке и явно наслаждавшийся спектаклем, поднял глаза и невинно добавил: — Она также храпит во сне, но это не относится к делу. — Я не храплю, — ледяным тоном возразила Эйено, и воздух вокруг неё стал на градус холоднее. — Откуда тебе знать? Ты же спишь. Или, как ты выражаешься, «впадаешь в гибернацию». — Я не сплю. Я впадаю в гибернацию. Это разные физиологические процессы. И я не издаю никаких звуков. Я проверяла. — О, простите, ваше высочество, — он картинно склонил голову в полупоклоне. — Вы впадаете в гибернацию с лёгким, деликатным присвистом. Это совсем другое дело. Я неправильно выразился. Приношу глубочайшие извинения.       Эйено посмотрела на него долгим, многообещающим взглядом, в котором читалось всё, что она думает о его шутках, его манерах, его манере искажать факты и о его ближайшем будущем, если он не прекратит. — Ты доиграешься, — пообещала она, и в её голосе прозвенела та самая сталь, которая обычно предшествовала чему-то, о чём потом слагали легенды. — Я знаю, — согласился он с лёгкой, почти тёплой улыбкой, в которой не было ни тени страха. — Именно поэтому ты всё ещё здесь. Потому что я — незавершённый проект. Ты не можешь уйти, пока не доведёшь его до конца.       Куникида, наблюдавший за этой сценой из своего угла, вдруг почувствовал, как уголки его губ дёрнулись — не в улыбке, нет, а в чём-то, что было очень близко. За эту неделю он многое передумал. Пересмотрел свои взгляды. И сейчас, глядя на них — на то, как они пикируются, как она пододвигает ему кружку, не глядя, как он принимает её угрозы с той же лёгкостью, с какой дышит, — он вдруг понял то, чего не понимал раньше.       Они могут отрицать что угодно. Могут выстраивать стены из слов, замораживать воздух ледяными взглядами, отшучиваться и переводить всё в сарказм. Но правда была очевидна. Не в словах, не в жестах — в том, как они сидели. В том, как он знал, что она не спала, а она знала, что он знает. В том, как между ними не осталось настороженности — только усталое, выстраданное, но настоящее доверие. Это было не рабочее. Это было… что-то другое. Что-то, чему Куникида, при всём своём идеализме, не мог подобрать названия, но что определённо заслуживало уважения.       Он кашлянул, привлекая внимание. — Если все закончили обсуждать личную жизнь Шадо-сан и Дазая, — произнёс он с нажимом, и в его голосе прозвучала та особая, усталая интонация человека, который давно смирился с неизбежным, — может, вернёмся к работе? У нас есть сводка по порту, и она не ждёт. Там, между прочим, возможная активность остатков сети «Ноктюрн», и если мы не отреагируем вовремя… — О, работа, — оживился Дазай, поднимаясь со стула с той внезапной энергией, которая всегда появлялась у него, когда разговор заходил в опасное русло. — Моё любимое. После кофе. И после… — Дазай, — предупредила Эйено, не поднимая глаз от папки. — … после продуктивного обсуждения верёвок, — закончил он, ничуть не смутившись. — Идём, напарница. Нас ждут великие дела. И, возможно, новые отчёты для Куникиды-куна, которые он будет требовать до посинения.       Она встала — плавно, беззвучно, как всегда, — поправила плащ и направилась к выходу. У двери она на мгновение задержалась, и все в комнате затаили дыхание. Она обернулась через плечо, и её взгляд упал на Кёку. — Кёка, — сказала она, и голос её был всё таким же ровным, но в нём, если прислушаться, можно было уловить тень теплоты. — В следующий раз, когда будешь читать книги о романтике, обрати внимание на одну деталь: в них обычно не описывают, как один персонаж хочет придушить другого. Это важный маркер. Если кто-то хочет кого-то придушить — это не романтика. Это сугубо рабочие отношения с высоким уровнем стресса.       Кёка кивнула — серьёзно, как всегда, — но в её тёмных глазах, устремлённых вслед удаляющейся паре, промелькнуло что-то, что можно было бы назвать тихим, глубоко запрятанным сомнением. Потому что в книгах, которые она читала, иногда описывали именно это: когда двое хотят друг друга придушить — и всё равно остаются рядом. И это, кажется, означало что-то совсем другое, чем говорила Шадо-сан.       Ацуши, всё ещё красный и чувствующий, как уши горят огнём, поднял глаза от досье и тихо спросил, ни к кому конкретно не обращаясь: — Они всегда так общаются? С самого начала? — Всегда, — хором ответили Куникида и Танидзаки с той особой, усталой синхронностью, которая бывает только у людей, давно смирившихся с неизбежным и прошедших через это вместе. Они переглянулись, и в этом коротком обмене взглядами было больше понимания, чем в иных долгих разговорах.       Наоми вздохнула — мечтательно и немного разочарованно — и прошептала брату на ухо, придвинувшись ближе: — Но ты же видел, как он на неё смотрел? Когда думал, что никто не видит? Вот буквально минуту назад — пока она говорила про «сугубо рабочие отношения», он смотрел на неё так, будто… — Я видел, — так же тихо ответил Танидзаки, и его голос прозвучал серьёзнее обычного. — А ещё я видел, как она смотрела на него, когда думала, что никто не видит. И, если честно, это было даже более красноречиво.       Наоми тихо хихикнула и прижалась к его плечу, всё ещё глядя на дверь, за которой скрылись два силуэта. За окнами Агентства серый дождь сменился мелкой, почти невесомой моросью, и в этой мороси, если присмотреться, можно было разглядеть две фигуры, идущие по улице — один чуть впереди, другой чуть позади. Они не держались за руки. Не обменивались нежностями. Не шли в обнимку. Просто шли. Вместе. Как всегда.       И в этом «как всегда» было больше правды, чем во всех её отрицаниях и всех его шутках. Потому что «как всегда» для них означало «вместе». И никто в Агентстве уже не сомневался, что это «вместе» — надолго. Может, навсегда. Если, конечно, она его раньше не придушит.