«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      В офисе Агентства царил редкий, почти несвойственный ему покой. Послеполуденное солнце, пробиваясь сквозь высокие окна, рисовало на деревянном полу пыльные золотые прямоугольники, в которых лениво грелась случайно затесавшаяся кошка. Воздух был наполнен запахом старой бумаги, пыли и едва уловимой горьковатой нотки чая, оставшегося в чашках с утра.       Куникида Доппо находился за своим идеально организованным столом, с каменным лицом погружённый в отчёт. Его перо скрипело по бумаге с такой размеренной точностью, будто отмеряло время до следующего кризиса. На противоположной стороне комнаты, в глубоком кресле у книжного шкафа, расположилась Эйено Шадо. Она не читала служебные досье — в её тонких пальцах был потрёпанный том в тёмной обложке, вероятно, что-то классическое. Она казалась полностью погружённой в текст, но её поза — чуть более собранная, чем обычно, — выдавала внимание к окружающему пространству.       Рядом с ней, сидя на полу прямо в луче солнца, Кёка Изуми аккуратно, с почти ритуальной тщательностью, протирала клинки своих кунаев. Металл мягко поблёскивал, а движения её рук были размеренны и медитативны, как у монаха, ведущего чайную церемонию. Ацуши Накаджима, закончив с отчётами, тихо заваривал на маленькой кухонной плитке свежий чай, и мягкий звон фарфоровой посуды лишь подчёркивал тишину.       Этот хрупкий мир рухнул в тот момент, когда дверь офиса с грохотом распахнулась.       На пороге, как торнадо в бежевом пальто, возник Осаму Дазай. Он вошёл не просто так — он вплыл, с грацией, несообразной его обычной разболтанности, и с драматическим вздохом рухнул на свободный диван, закинув руки за голову. — Ах! — воскликнул он, уставившись в потолок, покрытый трещинами. — Замечательный, прямо-таки восхитительный сегодня день, не находите? В воздухе витает такая сладкая, умиротворяющая тоска… Такая томная безысходность! Прямо-таки чешется в подбородке от желания сделать выбор, достойный истинного эстета. То ли чаю попить… то ли повеситься. Или сначала одно, потом другое — для полноты ощущений!              Звук его голоса, звонкий и нарочито жизнерадостный, резанул по тишине, как нож. Куникида вздрогнул, и его идеальная строка в отчёте поехала в сторону, оставив кляксу. Его бровь дёрнулась. Ацуши замер с чайником в руке, предчувствуя бурю.       Эйено не оторвалась от книги. Она даже не шелохнулась. Перевернув страницу с лёгким, едва слышным шелестом, она произнесла своё суждение ровным, бесстрастным голосом, каким читают вслух скучный протокол: — Дазай привлекателен, ровно до того момента, пока не откроет рот. — Она сделала микроскопическую паузу, чтобы подчеркнуть следующее. — После же возникает единственное, непреодолимое желание — убить его. Медленно. И, предпочтительно, с помощью этого тома. Он обладает подходящим весом и твёрдостью переплёта. — Фух! — свистнул Дазай, прижимая ладонь к груди с видом человека, раненного в самое сердце, но получающего от этого извращенное удовольствие. — Твоя жестокость сегодня достигла поистине шекспировских, нет — русских высот! В ней есть всё: страдание, насилие, экзистенциальная тоска и тяжёлый фолиант в качестве орудия морального и физического устрашения. Это гениально!       В углу Кёка, закончив протирать один из клинков, на мгновение остановилась. Лезвие замерло в её пальцах, отражая луч солнца. Она подняла глаза, и её взгляд, обычно пустой или сосредоточенный, стал задумчивым, будто она прислушивалась к эху чужих слов. — Русская литература, — произнесла она тихо, но чётко. Её голос, лишённый эмоций, звучал как констатация непреложного закона физики. — Она состоит из страданий. В ней всегда кто-то страдает. Или персонаж. Или автор, который его создал. Или читатель, который это читает.       Дазай, словно акула, учуявшая каплю крови в воде, мгновенно приподнялся на локте. Его глаза, только что томные, загорелись азартом дешёвого, но увлечённого философа. — Точно! — воскликнул он, торжествующе подняв указательный палец. — Но вы упускаете главное, дорогая Кёка-тян! Абсолютный, кристальный, алмазный шедевр рождается только тогда, когда страдают все трое одновременно! Представьте: персонаж мучается в сибирской ссылке, съедаемый собственными мыслями. Автор, чахлый и полунищий, умирает в муках, оплакивая своего героя и собственное несовершенство. А читатель… — Дазай сделал драматическую паузу, окидывая всех в комнате исполненным взглядом, — …а читатель в три часа ночи, с красными от бессонницы глазами, сидит, зажав голову руками, и рвёт на себе волосы, пытаясь понять, «что же, чёрт побери, хотел сказать этим Достоевский и в чём смысл этой вселенской боли». Вот она — идеальная триада! Святая троица агонии! Это и есть высшая форма искусства!       Он откинулся на спинку дивана, довольный собой, явно ожидая аплодисментов или хотя бы нового витка словесной дуэли.       В комнате повисла тягучая, нагруженная абсурдом тишина. Даже кошка Ацуши приоткрыла один глаз, оценивая обстановку. Куникида медленно, с леденящим кровь скрипом, поставил своё перо в стаканчик. Его челюсть была сжата так сильно, что, казалось, вот-вот треснет гранит его идеального подбородка.       И тут вмешался Ацуши. Он осторожно, словно разминируя бомбу, поставил поднос с пятью дымящимися чашками чая на низкий столик в центре комнаты. — Чай готов, — просто сказал он, его мягкий голос прозвучал как спасительный гонг.       Эйено, наконец, закрыла свою книгу, положив её на колени. Она повернула голову и встретилась взглядом с Кёкой. Ни одна из них не улыбнулась. Но в этом мгновенном, почти невидимом контакте, в едва уловимом наклоне головы Кёки и чуть смягчившемся взгляде Эйено, промелькнуло полное, безоговорочное понимание. Понимание того, что их повседневная жизнь в этих четырёх стенах с этим непредсказуемым элементом в лице Дазая — и есть их собственный, камерный, доведённый до абсурда «шедевр русской литературы».       Персонаж (Дазай) страдал от скуки, экзистенциальной пустоты и навязчивой идеи о самоуничтожении в эстетичных формах. Автор (будь то судьба, нелепая случайность или директор Фукудзава, собравший их всех здесь) явно был садистом с извращённым чувством юмора. А они, читатели этой бесконечной пьесы, ежедневно испытывали весь спектр желаний — от лёгкого раздражения до того самого, о котором сказала Шадо.       И, как это ни парадоксально, возможно, именно в этом совместном, молчаливом страдании от одного и того же невыносимого человека и рождалось то странное, колючее чувство общности. Их личный, очень японский, но оттого не менее тоскливый и смешной вариант «Преступления и наказания». — Вешаться, — раздался ледяной, отточенный как клинок голос Кункиды, разрушая момент, — будешь после того, как закончишь все отчёты за прошлый месяц. И вымоешь чашки. И пропылесосишь. И, кстати, у тебя дежурство по кухне на следующую неделю.       Дазай застонал, скатившись с дивана на пол, как будто его только что приговорили к настоящей казни — к будничной, рутинной жизни. А Кёка, взяв свою чашку, сделала первый, тихий глоток. Вкус был горьковатым, тёплым и странно успокаивающим. Почти как жизнь.