«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      В элитном районе Йокогамы начали происходить странные ограбления. Целями становились не банки или ювелирные магазины, а частные оранжереи, ботанические коллекции и даже цветочные магазины. Пропадали редкие растения, причём воры действовали с хирургической точностью, не оставляя следов, кроме тонких серебристых волосков, похожих на шёлковые нити, и лёгкого запаха влажной земли и чего-то цветочного, неуловимого. — Похоже на работу одарённого с контролем над растениями, — заключил Фукудзава, передавая отчёт. — Но мотив неясен. Ни выкупа, ни продажи на чёрном рынке. Растения просто исчезают. Ваша задача — найти следующую вероятную цель и задержать вора. По данным Рампо, следующей может быть частная коллекция орхидей в особняке семьи Асано.       Рампо, развалившийся в кресле с неизменным леденцом во рту, лениво добавил: — И не просто орхидей. У них есть «Лунная слеза» — редчайший экземпляр, который цветёт раз в двадцать лет. Если вор — коллекционер, он не упустит такой шанс. А если нет… — он хитро прищурился, — то мотив куда интереснее. В любом случае, скучно не будет.       Дазай оживился мгновенно — так, как умел только он: от апатичной меланхолии до почти детского азарта за долю секунды. — О, ботанический детектив! Обожаю растения. Они такие… тихие. И не перебивают, когда говоришь о самоубийстве.       Эйено, стоявшая у окна, бросила на него короткий взгляд, в котором читалось: «Ты невыносим», — но вслух ничего не сказала. Лишь кончики её пальцев, лежавшие на подоконнике, едва заметно сжались — привычный жест подавления.       Особняк Асано был образцом современной архитектуры с огромной стеклянной оранжереей, напоминавшей хрустальный дворец. Внутри царил влажный, насыщенный ароматами тропический микроклимат. Эйено и Дазай устроили засаду среди густых зарослей папоротников и орхидей. Прошло несколько часов в полной тишине, нарушаемой лишь журчанием воды в фонтане и редким шорохом листьев.       Дазай, прислонившись спиной к стволу искусственной пальмы, лениво наблюдал за причудливой орхидеей с тёмно-фиолетовыми лепестками, свисавшей прямо над его головой. Его пальцы рассеянно вертели незажжённую сигарету — привычка, заменявшая ему курение в помещениях. — Знаешь, — прошептал он, и в его голосе зазвучала та особая, мечтательная интонация, которую он приберегал исключительно для разговоров о смерти, — иногда я думаю, что самоубийство в таком месте имело бы свой шарм. Представь: среди этих диковинных цветов, в последний миг вдыхая их аромат… Никакой боли, только угасание среди красоты. Романтично.       Эйено, сидевшая неподвижно в тени гигантского папоротника, даже не повернула головы. Но в тусклом свете, пробивавшемся сквозь стеклянный потолок, было видно, как её ресницы дрогнули — не от раздражения, а от чего-то, похожего на усталую, почти автоматическую реакцию на знакомый раздражитель. — Ты задохнёшься от пыльцы, — ответила она ровно, — а твой труп обнаружит садовник через три дня. В лучшем случае. В худшем — тебя начнут есть местные насекомые. В этой оранжерее обитает редкий вид плотоядных муравьёв.       Дазай моргнул. — Плотоядные муравьи? В частной коллекции? — Я читала брошюру у входа.       Он открыл рот, чтобы парировать — что-нибудь о том, что быть съеденным муравьями среди орхидей всё равно лучше, чем умереть от скуки в офисе, — но в этот момент стеклянная дверь оранжереи бесшумно отворилась, и внутрь скользнула фигура.       Это было высокое, изящное существо в простом сером плаще с капюшоном. Движения — плавные, почти невесомые, словно оно не шло, а парило над влажным каменным полом. Существо подошло к редкой лунной орхидее, светившейся в полумраке мягким, перламутровым светом, и на мгновение замерло, словно в молитве. Затем из-под рукава плаща показались длинные, тонкие пальцы нечеловеческой красоты. Оно коснулось цветка, и тот, казалось, засиял изнутри — ярче, теплее. А затем цветок начал растворяться в воздухе, оставляя лишь облако мерцающей пыльцы, которое существо бережно собрало в небольшую хрустальную колбу.       Эйено замерла. Её зрачки на мгновение расширились, вбирая каждую деталь, а затем сузились до игольчатого острия. Дазай, наблюдавший за ней краем глаза, заметил, как её рука инстинктивно сжалась в кулак, а затем медленно, принуждённо разжалась — осознанный жест контроля. — Эльф, — беззвучно, одними губами выдохнула она. Голос был тихим, но в нём Дазай уловил оттенок, которого раньше не слышал: не удивление, не страх, а нечто вроде узнавания. Как если бы она встретила старого знакомого, которого не ожидала увидеть здесь. — Лесной народ. Они почти никогда не покидают свои земли. Что-то очень серьёзное заставило его прийти сюда. — Эльф? — переспросил Дазай, и его бровь поползла вверх. На его лице на миг смешались удивление и та самая, жадная до абсурда любознательность, которая всегда вспыхивала в нём при столкновении с чем-то, выходящим за рамки его понимания. — Серьёзно? В смысле — остроконечные уши, магия природы, «уходите, смертные, вы портите природу»? Я думал, это всё сказки для скучных учебников по мифологии. Или для ролевых игр Куникиды-куна. — Обычно они предпочитают оставаться сказками, — тихо ответила Эйено, не отрывая глаз от фигуры. Слова были спокойными, но в голосе проскользнуло что-то личное. — Их мир и наш… плохо смешиваются. Всегда плохо смешивались. Значит, причина веская.       Дазай уже двигался. С характерной для него кошачьей бесшумностью — той самой, которая позволяла ему появляться за спиной у ничего не подозревающих коллег с особо раздражающими предложениями, — он вышел из укрытия и элегантно, почти небрежно блокировал путь к выходу. Его рука легла на косяк двери, перекрывая единственный проём. — Прекрасный вечер для прогулки по оранжереям, не находите? — произнёс он, и в его голосе зазвучала та самая, до тошноты обаятельная интонация, которую он использовал для допросов, соблазнения и доведения Куникиды до белого каления.       Существо резко обернулось. Капюшон съехал, открывая черты лица неземной, андрогинной красоты: огромные светлые глаза с вертикальными зрачками, острые, как лезвия, уши, струящиеся серебристые волосы, которые, казалось, жили собственной жизнью, колышимые невидимым ветерком. В его взгляде плескалось не высокомерие, а затравленная, отчаянная решимость. — О! — Дазай картинно прижал руку к груди, и его глаза заблестели тем особым блеском, который обычно предвещал либо гениальный план, либо катастрофу. — Простите мою прямоту, но вы невероятно прекрасны. Я редко встречаю таких… эфемерных созданий. Может, у вас найдётся минутка на разговор о бренности бытия? Я знаю один чудесный способ уйти из этого мира с изяществом — двойное самоубийство среди цветущей сакуры. Вы только представьте: два силуэта, сливающихся в вечность, лепестки, кружащие в последнем танце…       Эльф отступил на шаг. Его светящийся взгляд метался между Дазаем и тем местом, где в тени скрывалась Эйено — он явно чувствовал её присутствие, но не мог определить точно. Губы существа дрогнули, и оно произнесло голосом, похожим на шелест листвы и звон далёких колокольчиков одновременно: — Я… не понимаю. Ты говоришь о смерти? Среди цветов? Я пришёл за жизнью, а не за смертью! Ваш мир и так пропитан ею насквозь — она сочится из ваших машин, из ваших труб, из вашего воздуха…       Дазай сделал ещё один шаг вперёд, с обворожительной улыбкой. Он уже вошёл в роль — роль, которую отыгрывал сотни раз: обаятельный, немного сумасшедший, совершенно безобидный. Идеальная маскировка для ума, который в этот самый момент просчитывал десятки вариантов развития событий. — Именно! Жизнь так преходяща… Зачем ждать, пока она увянет, как эти цветы? Давайте уйдём на пике красоты! Я даже могу предложить пару методов — обещаю, будет совершенно безболезненно и эстетично. Ну, или почти безболезненно. Я ещё не проверял.       В этот момент Эйено вышла из тени. Её движение было бесшумным — она не раздвигала листья, а словно протекла сквозь них, как вода сквозь пальцы. Она встала между Дазаем и эльфом, и одно её присутствие изменило атмосферу в оранжерее: воздух стал ощутимо холоднее, а свет, казалось, потускнел на полтона. — Дазай, — её голос прозвучал ровно, но в нём звякнул металл, — ты пугаешь его. И делаешь всё только хуже. Прекрати этот цирк.       Она схватила его за шиворот — не грубо, но непререкаемо — и оттащила назад, заслонив собой. Дазай, оказавшись у неё за спиной, не удержался от тихого смешка, но подчинился. Спорить с ней, когда она переходила в этот режим — режим «древнее существо, уставшее от человеческой глупости», — было не просто бесполезно, но и опасно. К тому же, он добился, чего хотел: эльф был дезориентирован, напуган и сбит с толку — идеальное состояние для допроса.       Эйено обратилась к эльфу. Её поза была неагрессивной, но твёрдой: руки опущены, ладони открыты, взгляд прямой, но не давящий. Когда она заговорила, её голос изменился — стал ниже, глубже, и в нём появился ритм, отличный от человеческого. Словно она настраивалась на какую-то иную, более древнюю частоту. — Прости его. У него повреждены социальные фильтры и напрочь отсутствует такт. Он не опасен — просто невыносим. Мы здесь от Агентства Вооружённых Детективов. Нам нужно понять, почему ты крадёшь растения. — Она сделала паузу, и её взгляд смягчился на долю градуса. — Это не обычное поведение для твоего народа. Я знаю. Я встречала твоих сородичей раньше. Давно.       Эльф вздрогнул при этих словах. Он пристально вгляделся в неё — не глазами, а чем-то иным, более глубоким, словно сканируя её сущность на уровне, недоступном смертным. И то, что он увидел, заставило его замереть. Его глаза расширились, и в них промелькнуло узнавание — не конкретной личности, но типа. Типа существа, которое не должно существовать в этом мире, но существует. — Ты… — прошептал он, и его голос дрогнул. — Ты не из Агентства. То есть — ты в нём, но ты не человек. Ты старше. Ты… другая. — Он отступил на полшага назад, но не в страхе, а в благоговейном смятении. — Как ты скрываешься здесь? Как они не видят? — Долгая история, — оборвала его Эйено, но в её голосе не было угрозы — только усталое предупреждение. — Не сейчас. Расскажи, зачем тебе цветок. Правду.       Эльф выпрямился. Исчезла затравленность, исчез страх. Осталась только отчаянная решимость того, кому нечего терять. В его светлых глазах плескалась не эльфийская надменность, а глубокая, выстраданная тревога. — Я не краду для себя! — его голос, похожий на шелест листвы, дрогнул, и в нём прорезалась боль. — Я ищу «Слёзы Селены»… лунную орхидею. Её нектар — единственное, что может замедлить Увядание. Моя сестра… она умирает. Что-то отравляет нашу землю, что-то ползёт из вашего мира в наш, как гниль, как болезнь. Леса больше не могут её исцелить. Я обошел всех целителей, все источники — бесполезно. Эту орхидею можно найти только здесь, в вашем мире, но она всегда в клетках из стекла, всегда заперта, как узник! Я должен забрать её! Я должен попробовать!       Эйено слушала молча. Её лицо оставалось непроницаемым, но внутри что-то дрогнуло. «Что-то отравляет землю… что-то ползёт из вашего мира в наш». Эти слова задели её глубже, чем она готова была признать. Она слишком хорошо знала, как выглядит гниль, просачивающаяся из мира в мир. Слишком хорошо помнила запах. Запах старого машинного масла, сладковатой гнили и «Увядающего Корня». — Ты рискуешь всем, выходя сюда, — сказала она ровно. — Твоя магия слабеет вдали от ваших лесов. Твой народ не простит тебе такого внимания к нашей расе. Ты знаешь это. — Я знаю! — выдохнул эльф, и в его голосе зазвенела сталь, неожиданная для столь эфемерного существа. — Но она — моя сестра. Моя младшая сестра. Я вырастил её после смерти родителей. Я не могу… я не позволю ей увянуть. Даже если для этого придётся сжечь все мосты. Даже если меня изгонят. Даже если…       Он осёкся, сглотнув ком в горле. Эйено смотрела на него, и в её ледяных глазах на мгновение промелькнуло что-то глубоко запрятанное, почти забытое. Понимание. Знакомое до боли.       В этот момент снаружи послышались голоса и тяжёлые шаги — охрана особняка, привлечённая, вероятно, светом или шумом. Кто-то крикнул: «В оранжерее движение! Проверить!»       Эльф встревоженно оглянулся, его пальцы сжались на хрустальной колбе, а в воздухе вокруг него заплясали крошечные искры — защитная магия, готовая активироваться. — Взрослым нужно поговорить! — вдруг весело провозгласил Дазай, делая шаг вперёд. Его глаза блестели, и Эйено мгновенно узнала этот блеск — блеск человека, который только что сложил в уме разрозненные куски пазла и увидел картину целиком. Он всё понял. Понял, что она сейчас сделает. И уже подыгрывал.       Она посмотрела на него, потом на испуганного, отчаявшегося эльфа, потом на приближающиеся огни фонарей за стеклянными стенами. На её губах дрогнула едва уловимая усмешка — та самая, в которой смешивались тысячелетняя усталость и холодная, непоколебимая решимость. — Да, Осаму, ты прав. — В её глазах мелькнуло нечто древнее, золотое. — Уходи!       И прежде чем он успел что-то понять или возразить, она развернулась и нанесла ему точный, сильный пинок под зад. Не унизительный, а почти ритуальный — так старшая сестра выпихивает младшего брата из комнаты, когда начинается взрослый разговор. Дазай с немым изумлением на лице — хотя, Эйено готова была поклясться, он ухмылялся, даже падая, — полетел вперёд, прямо в заросли папоротников, с грохотом повалив декоративную решётку. — Что за…! Шадо! — его возмущённый вопль был приглушён листьями.       Эйено резко повернулась к эльфу. Её глаза вспыхнули золотом — не угрожающе, но властно. — Беги. Через служебный выход на востоке. Там нет охраны — я проверила перед засадой. Возьми цветок. И… — она на мгновение замолчала, и в её голосе прорезалась несвойственная ему мягкость, похожая на трещину в ледяной броне, — когда вернёшься в свои земли… проверь западные тропы. Там есть место — старая роща с поваленным дубом у излучины. Под корнями — источник, который ваши забыли. Он чист. Пользуйся.       Эльф замер. Его глаза расширились, и в них промелькнула смесь потрясения и благодарности. — Откуда ты знаешь о Западной роще? Она пала больше века назад… — Знаю, — оборвала она, и в этом слове была тяжесть столетий. — Уходи. Сейчас. Скажешь своему народу, что помощь иногда приходит оттуда, откуда не ждёшь. Но больше не возвращайся. Этот мир не прощает таких, как мы.       Эльф на миг застыл в нерешительности, его светящийся взгляд встретился с её золотым. Затем он сделал то, чего Эйено не ожидала: склонил голову в низком, почтительном поклоне — жесте, которым эльфы приветствовали только равных или высших. — Ты не Падшая, — прошептал он, и его голос был похож на ветер, играющий листвой. — Ты Отрекшаяся. И это большее величие, чем любая корона. Да хранит тебя древняя тишина, Странница.       И он растворился в зелени, словно став частью самой оранжереи, унося с собой спасённую орхидею и слова, которые ещё долго будут звучать в ушах Эйено.       Через мгновение в зал ворвались охранники с фонарями. Они увидели только Дазая, с кряхтением выбирающегося из папоротников с листьями в волосах и прилипшей к щеке веточкой, и невозмутимо стоящую рядом Эйено, поправляющую манжет плаща с таким видом, будто ничего не произошло. — Что здесь происходит?! — рявкнул старший охранник. — Мы слышали шум! — Всё в порядке, — сказала Эйено, не моргнув глазом. Её голос был безупречно ровным, как у диктора, зачитывающего прогноз погоды. — Мой напарник поскользнулся на влажном полу. Я же говорила, — она бросила на Дазая взгляд, полный ледяного укоризны, — что не стоит скакать по оранжерее, как горный козёл.       Дазай открыл рот, чтобы возразить, но под её взглядом осёкся и лишь кивнул, с несчастным видом отряхивая листья с плаща. — Вора мы не нашли, — продолжила Эйено, поворачиваясь к охраннику. — Вероятно, он скрылся, услышав наш… грохот. Можете возвращаться на посты. Агентство разберётся с этим делом.       Охранники переглянулись, но, видимо, репутация Агентства сработала — они кивнули и удалились, ворча что-то о «странных детективах».       Позже, в машине по пути назад, Дазай молчал необычно долго, потирая ушибленное место и методично вытаскивая из волос застрявшие листья. Его лицо было задумчивым — не обиженным, не раздражённым, а сосредоточенным. Как у человека, который пересматривает свои расчёты и находит в них новые переменные. — Ты вышвырнула меня, как назойливого щенка, — наконец произнёс он. Голос звучал без обычной игривости — скорее, с холодным, аналитическим интересом. — И отпустила эльфа. Зная его мотив. Зная, что Фукудзава ждёт отчёта. Мы могли задержать его, выполнить задание, получить благодарность от богатой семьи. Вместо этого ты отправила меня в папоротники и дала ему уйти. Почему?       Эйено смотрела в окно на мелькающие огни города. В стекле отражалось её лицо — бледное, уставшее, с тенями под глазами, которые после сегодняшней ночи стали ещё глубже. — Задание было — найти и нейтрализовать вора. Мы нашли. Я нейтрализовала ситуацию. Он не был преступником, Дазай. Он был отчаявшимся братом, который пытался спасти сестру. Ты слышал, что он сказал? «Что-то отравляет нашу землю». — Она сделала паузу, и её голос стал тише. — Это не случайность. Это не отдельная история. Это связано. С тем, что мы нашли в типографии. С «Корнем». С теми, кто охотится на меня. Они отравляют всё, к чему прикасаются.       Дазай перестал вытаскивать листья из волос. Его взгляд стал острым, внимательным. — Ты думаешь, «Увядающий Корень» связан с болезнью сестры эльфа? — Я знаю, — сказала она, и в этом слове прозвучала холодная, непоколебимая уверенность. — Запах. Тот самый сладковатый смрад. Он просочился в их мир — возможно, через портал, возможно, через заражённые артефакты. Если эльфы это заметят, если поймут, что угроза пришла из нашего мира… начнётся паника. А паника среди Лесного народа — это война.       Она замолчала, глядя перед собой. Потом её голос стал ещё тише, и в нём прорезалась горькая, усталая нота. — Я не могла его задержать. Он был мне… знаком. Не лично. Но его положение. Загнанный в угол, готовый на всё ради того, кого любит. Лгущий, притворяющийся, крадущий. Прячущийся. — Она сглотнула, и на её шее дёрнулась тонкая жилка. — У каждого есть что-то важное, чего он не хочет лишиться. Ради этого лгут. Притворяются. Делают всё возможное, чтобы сохранить то, что им дорого. Поэтому все разумные существа — лжецы.       Дазай молчал, переваривая услышанное. Потом тихо спросил — и это был не вопрос-ловушка, а вопрос-предложение: — И величайшая из них… — Я, — закончила она шёпотом, не отрывая взгляда от своего отражения в стекле. — Потому что моя ложь длится веками. И защищает не одного человека. А целый мир, который даже не подозревает об этом.       Она не стала объяснять. Не сказала, что её собственная «сестра», которую она пытается спасти — это правда о себе. Правда о той, кем она была, кем стала и от чего отказалась. Не сказала, что Дазай — не просто напарник, а часть этой лжи, часть паутины, которую плетёт «Покровитель» из её прошлого. Не сказала, что её милосердие к эльфу было отголоском её собственной вечной попытки сохранить хоть что-то, что ещё можно спасти, прежде чем ложь рухнет. Дазай не стал спрашивать. Он просто смотрел на её профиль, освещённый неоновыми отблесками ночного города, и понимал, что его первоначальное удивление — «Эльфы? Серьёзно?» — было наивным. Мир оказался гораздо больше, страннее и печальнее, чем он предполагал. И его напарница, эта девушка с глазами, меняющими цвет, была живым доказательством этого. А её пинок под зад в тот момент был не просто способом отвлечь внимание. Это был акт милосердия. К эльфу. К нему. И, возможно, даже к себе самой. Потому что, вышвырнув его в папоротники, она на мгновение приняла решение — единоличное, тяжёлое, своё. И он, как ни странно, был ей за это благодарен. — Знаешь, — сказал он наконец, и в его голосе зазвучала та особая, ленивая задумчивость, которая появлялась только тогда, когда он был по-настоящему заинтригован, — я начинаю подозревать, что быть твоим напарником — это самое интересное, что случалось со мной за последние годы. И самое болезненное для моей задницы.       Эйено не ответила, но уголок её губ дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Машина ехала сквозь ночную Йокогаму, навстречу новому дню. А где-то далеко, за границей миров, эльф по имени, которого она так и не спросила, возвращался к умирающей сестре с последней надеждой в хрустальной колбе. И древняя, забытая роща у излучины снова дышала чистотой — словно в ответ на милосердие, которое было старше любых корон.