«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      Эйено возвращалась в Агентство после короткого одиночного патруля. Ночь была тёплой, почти летней, и где-то в переулках играла тихая музыка — кто-то репетировал на скрипке, и звук этот, мягкий и чуть фальшивый, почему-то успокаивал. Она расслабилась — настолько, насколько вообще могла расслабиться древняя вампирша в человеческом городе. Пальцы перестали сжиматься в кулаки. Плечи опустились. Даже вечная, холодная настороженность где-то внутри притупилась.       Ошибка.       Атака пришла не спереди, а изнутри. Из тени — той самой тени, которую она не замечала, потому что та не была угрозой. Та была частью пейзажа: просто пятно темноты у стены. Но темнота вдруг стала плотной, осязаемой, и шагнула вперёд, принимая форму.       Сердце Эйено пропустило удар. Тот самый — глухой, тяжёлый, как падение камня в колодец.       Перед ней стоял он.       Те же вьющиеся тёмные волосы, та же ленивая, опасная полуулыбка, та же манера держать руки в карманах. Та же поза — расслабленная, но готовая к броску. Та же пустота во взгляде, только на этот раз пустота была иной — не скучающей, а голодной. Знакомой до тошноты.       И глаза. Ледяные, пронзительно-голубые. Как кусочки арктического неба. Как те глаза, в которые она когда-то смотрела с доверием, а потом — с ужасом. — Скучала? — голос был почти идентичен голосу Дазая, но с неприятной, скрежещущей нотой, как будто кто-то говорил через слой битого стекла. — Я вернулся.       Эйено замерла. Разум кричал, что это ловушка. Что настоящий Дазай сейчас, скорее всего, где-то в здании Агентства — лежит на диване, уткнувшись в книгу о самоубийствах, или мучает Ацуши очередным предложением «двойного ухода в закат». Но тело… тело помнило другой страх. Тело напряглось так, как не напрягалось уже много десятилетий, и по венам, давно не знавшим тепла, пробежал ледяной, парализующий холод.       Она не назвала его имени. Она не назвала бы его никогда — ни вслух, ни мысленно. Он был «ты». Тот самый «ты», произнести имя которого означало бы признать, что он всё ещё имеет над ней власть. — Ты, — выдохнула она. Не вопрос. Не обращение. Констатация. Как называют чуму. Как констатируют беду. — Я, — согласился призрак и шагнул ближе. Воздух вокруг него заледенел, и запахло так, как пахнет в пустом склепе, — древним камнем, пылью и чем-то сладковато-гнилостным. — Искал долго. Но ты оставляешь следы, как бы ни старалась. Особенно когда привязываешься к смертным. Это так… — он растянул губы в улыбке, и улыбка эта была хуже оскала, — по-человечески. До сих пор. Даже после всего.       Он поднял руку, и в ней материализовалась знакомая форма — бинты, начинающие разматываться, как змеи, как живые щупальца. Такие же, как у Дазая. Почти идеальная копия. Почти. — Хочешь посмотреть, как я буду в нём? — голос стал тягучим, ядовитым, в нём прорезалась та самая интонация, которую она помнила слишком хорошо. Интимная. Вкрадчивая. Лгущая. — В твоём новом увлечении? Я могу быть им. Могу быть любым. Могу носить его лицо, его голос, его манеры — ты даже не отличишь. Я всегда был твоей единственной слабостью. Помнишь?       Перед глазами поплыли образы. Не те, что насылал он, — её собственные, которые она хоронила веками. Зал в огне. Собственный крик, застрявший в горле. Холодные пальцы на щеке — тогда, в самый первый раз, когда она ещё верила. Обещания, сказанные его голосом. Обещания, которые стали проклятием. И то, что было после: предательство, кислота лжи на губах, и осознание, что она стала чудовищем по его воле — не по своей. Никогда по своей. — Помню, — прошептала она, и голос её на мгновение стал хрупким, не старше человеческого.       Призрак торжествующе улыбнулся — та самая улыбка, от которой у неё когда-то подгибались колени. Теперь она вызывала только тошноту. — Тогда иди ко мне, — он говорил голосом Дазая, но интонация была не его: чужая, старая, манипулятивная. — Хватит прятаться среди этих… людишек. Мы снова будем вместе. Как раньше. Мы станем теми, кем должны были стать до того, как всё пошло не так. Двумя первыми. Двумя сильнейшими.       Эйено сделала шаг вперёд. Ещё один. Её глаза горели золотом, но не боевым — растерянным, старым, полным эха столетий. Она не отрывала взгляда от его лица — такого знакомого, такого ненавистного, такого… пустого. И чем ближе она подходила, тем яснее видела: за этой маской нет ничего. Только голод. Только старая, неутолённая жажда власти, которую она когда-то утолила единственным доступным способом.       Призрак протянул руку. Почти коснулся её щеки — так же, как тогда, в первый раз.       И вдруг Эйено остановилась. Замерла. Её дыхание (ровное, холодное, как всегда) на мгновение прервалось — короткий, беззвучный вдох, похожий на всхлип. Она долго смотрела в эти ледяные голубые глаза — идеальную копию тех, что когда-то разбили ей душу. — Красивые, — сказала она тихо, почти задумчиво. — Голубые. Как лёд. Как небо там, откуда я пришла. — Она помолчала, и в её голосе прорезалась странная, щемящая нота. — Но сейчас, знаешь… сейчас я смотрю в них и ничего не чувствую.       Призрак замер. Улыбка на его лице дрогнула — впервые за весь разговор. — Что? — Ничего, — повторила она, и в её голосе зазвучала сталь. — Раньше — да. Раньше я чувствовала страх. Или гнев. Или что-то похожее на… сожаление. А теперь — ничего. Ты — пустое место. Ты — отражение того, кого я убила. Ты даже не можешь скопировать его новое лицо. Потому что ты не знаешь, какое оно. Ты знаешь только то, что было при жизни.       Она не назвала имени. Никогда. «Тот, кого я убила» — вот и всё. — И если бы я до сих пор помнила тебя, — продолжила она, и в голосе её прозвучала почти нежность, но такая, какой говорят с мёртвыми, — я бы оценила твои голубые глаза. Если бы до безумия не привыкла к его карим.       Призрак дёрнулся. Его личина поплыла — на мгновение, на долю секунды. И в этот миг Эйено увидела под ней то, что и ожидала: пустоту. Ни души, ни сознания. Просто отпечаток. Просто старая тень, которую кто-то выдернул из прошлого и натравил на неё. — Что? — повторил призрак, и его голос дал трещину. — Ты слышал, — Эйено уже не шептала. Её голос звенел холодной сталью, в которой проступало что-то тёплое, живое, не предназначенное для чужих ушей. — Глаза — это просто цвет. Пустота в них — это просто зеркало. А в твоих никогда ничего не отражалось, кроме тебя самого. Ты никогда никого не любил. Ты использовал. Меня. Ту, которой я была до того, как ты ко мне прикоснулся. Всех. А он… — она не договорила. Вместо этого её взгляд скользнул куда-то в сторону, в пустоту переулка, но было ясно — она видит не переулок. Она видит другие глаза. Тёплые, карие, смотрящие на неё с ленивым интересом и чем-то, чему она ещё не подобрала названия.       Пламя вспыхнуло на её руках — не алое, не белое, а глубокое, багровое, с золотыми искрами. Цвета её настоящей ярости. Цвета крови и заката. Она ударила без предупреждения — одним точным, безжалостным движением. — Передай тем, кто тебя послал, — бросила она, когда призрак зашипел и начал распадаться, как гнилая ткань под огнём. — Я больше не спрашиваю разрешения. Я больше не прячусь. Я больше не их. И никогда не была. А он… — она запнулась лишь на мгновение, подбирая слово, вкладывая в него вес, — он вообще не вашего дела.       Призрак взвыл — не голосом, а вибрацией, от которой треснуло стекло в близлежащем окне. И рассыпался пеплом, оставив после себя лишь запах старых цветов и могильной земли.       Эйено осталась стоять в переулке одна. Пламя погасло, и улица снова погрузилась в тёплый полумрак. Она тяжело дышала — не от усилия, а от того, что внутри что-то надорвалось. Что-то очень старое, что она считала давно зажившим. Она смотрела на то место, где только что стоял призрак, и чувствовала пустоту. Но эту пустоту наполняло не горе. А облегчение. Тихое, горькое, почти незнакомое.       Она подняла руку и посмотрела на неё. Пальцы дрожали. Как тогда. Как в первый раз. Но теперь — по-другому. Теперь — от того, что она наконец-то произнесла вслух то, что чувствовала уже давно, но боялась признать даже перед собой.

***

      Куникида нашёл её в кабинете минут двадцать спустя. Она сидела за столом и перебирала бумаги с таким видом, будто ничего не произошло. Только пальцы всё ещё подрагивали, и она то и дело сжимала их в кулак, а потом заставляла разжаться. — Шадо, — Куникида остановился в дверях, и его взгляд, привыкший сканировать помещение на предмет беспорядка, мгновенно зафиксировал неладное. — Ты выглядишь так, будто встретила призрака. — Потому что встретила, — сказала она, не поднимая глаз от отчёта. — В буквальном смысле. Можешь внести в протокол: «Неизвестный одарённый использовал иллюзорную проекцию для психологической атаки на сотрудника Агентства. Нейтрализован».       Куникида прищурился. Его лицо, обычно выражавшее праведное негодование по поводу Дазая или бардака в офисе, сейчас было напряжённым. — Это был не просто «неизвестный одарённый». Ты знаешь, кто за этим стоит. — Знаю, — Эйено наконец подняла глаза. В них плескалась усталость, но твёрдая, почти упрямая. — Это те же, кто стоял за типографией и складом. Тот, кого они называют Покровителем. Они нашли старый… отпечаток. Старый страх. И попытались использовать его как оружие. — У них получилось?       Она помолчала. Потом уголки её губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Нет. Куникида кивнул — коротко, по-деловому. Но прежде чем уйти, он задержался в дверях. — Шадо. Если тебе понадобится… — он осёкся, явно не зная, как закончить фразу. Куникида Доппо не умел говорить о чувствах. Он умел планировать, организовывать и требовать порядка. То, что он сейчас пытался сделать, было за границей его компетенции. — Я знаю, — мягко оборвала она. — Спасибо. — Я ничего не сказал. — Ты подумал. Этого достаточно.       Он вышел, и его шаги — чёткие, размеренные — стихли в коридоре.       Позже, на пути к лестнице, ведущей на крышу, её перехватила Йосано. Доктор возникла в дверях медицинского кабинета, как страж порядка в мире болезней. — Я слышала, у тебя была стычка с «ментальным проектором», — сказала она, и слово «проектор» в её устах прозвучало как диагноз. — Куникида доложил? — Куникида всегда докладывает. — Йосано сложила руки на груди и окинула Эйено профессиональным, цепким взглядом. — Внешних повреждений нет. Но после пси-атаки — осмотр обязателен. Зайди завтра утром. И не смей игнорировать — я выпишу направление. — Ты знаешь, что твоя способность на мне не работает. — Я знаю, — Йосано не дрогнула. — Но осмотр — это не только способность. Это ещё и разговор. А разговоры, насколько мне известно, существа с живым сознанием воспринимают вне зависимости от возраста и типа метаболизма.       Эйено посмотрела на неё долгим взглядом, в котором промелькнуло что-то похожее на благодарность. Затем кивнула. — Завтра. Обещаю. — Вот и славно. — Йосано уже развернулась, чтобы уйти, но добавила через плечо: — И, Шадо… Дазай тебя ищет. Сказал, что ему скучно и что только ты можешь оценить его новую идею для двойного самоубийства. Постарайся не убить его до конца недели. — Постараюсь, — ответила Эйено, и в её голосе прозвучала тень той самой, редкой усмешки.       Она нашла его на крыше.       Дазай сидел на краю, свесив ноги, и смотрел на закат — солнце как раз опускалось за горизонт, окрашивая небо в цвета крови и золота. Он не обернулся на звук шагов, но по тому, как слегка наклонил голову, было ясно: он знал, что это она. Узнал по походке. Или просто ждал.       Она опустилась рядом. Не вплотную — между ними оставался локоть расстояния, — но достаточно близко, чтобы её присутствие перестало быть настороженным.       Дазай протянул ей стаканчик с автоматным кофе. Откуда он его взял — оставалось загадкой: автомат был на первом этаже, а он, судя по всему, не покидал крышу последние полчаса. — Слышал, у тебя было свидание с моим двойником, — произнёс он нарочито легкомысленно, но в голосе проскользнула несвойственная ему серьёзность. — Как прошло?       Эйено взяла кофе. Пальцы обхватили тёплый стаканчик, и это тепло — простое, физическое — помогло вернуться в реальность. — Ужасно, — сказала она. — Косплеер-любитель. Даже голос не смог скопировать нормально. И улыбка была фальшивая. — А глаза? — Дазай смотрел вперёд, на догорающий закат. — Говорят, они были голубые. Как арктический лёд. Самая выигрышная партия в моём лице.       Эйено фыркнула, отпивая кофе. — Выигрышная? По-моему, твои ничуть не хуже. — Карие — это скучно, — картинно вздохнул он. — Стандартный набор. В такой цвет покрашена половина мебели в Японии. И все скучающие клерки. И Куникида-кун. — Зато не ледяные, — тихо ответила она, и её голос вдруг перестал быть насмешливым. Он стал мягче, глубже, почти уязвимым. — И в них есть кое-что… тёплое. Как будто там кто-то есть. Даже когда ты этого не показываешь.       Дазай на мгновение замер. Его пальцы, державшие собственный стаканчик, чуть сжались. Затем маска беззаботности вернулась на место — но не до конца. В уголках карих глаз затаилось что-то, чему он ещё не нашёл названия. — Осторожнее, — сказал он, но без обычной игривости. — Если будешь так говорить, я решу, что ты меня изучаешь. А это уже почти сталкерство. — Я просто наблюдаю, — парировала она. — Как и положено «ничьей».       Они замолчали. Закат догорал, окрашивая их лица в тёплые тона. Где-то внизу шумел город, но здесь, наверху, было тихо — только ветер да далёкие крики чаек. — Знаешь, — наконец произнёс Дазай, и его голос звучал задумчиво, почти мечтательно, — иногда я думаю, что мы с тобой — два экспоната в музее странностей. Только мой зал называется «Пустота и способы её заполнения», а твой — «Древние артефакты с тёмной историей». И мы ходим друг к другу на экскурсии. — И кто, по-твоему, приходит на экскурсию? — усмехнулась Эйено. — Мы сами, — ответил он просто. — Каждое утро. Смотреть друг на друга и удивляться, что другой всё ещё здесь. Всё ещё жив. Всё ещё… не сбежал.       Она повернула голову и посмотрела на него. В угасающем свете его профиль казался вырезанным из бумаги — обманчиво хрупким, обманчиво простым. Но она-то знала, что за этой простотой. Она знала, сколько слоёв под ней, сколько ран, сколько тишины. — А ты удивлён? — спросила она тихо. — Что я всё ещё здесь? — Каждый день, — просто ответил он, не отрывая взгляда от горизонта. — А ты?       Вместо ответа Эйено чуть заметно покачала головой и отвернулась, глядя на последнюю полоску закатного света. — Значит, не удивлена, — заключил Дазай. — Значит, не удивлена, — эхом отозвалась она. И, помолчав, добавила: — Я слишком стара, чтобы удивляться. Но достаточно молода, чтобы… ждать следующего утра.       Он не спросил, что это значит. Он просто сидел рядом, и его плечо почти касалось её плеча. Почти.       Когда солнце село и небо стало фиолетовым, в кармане Дазая завибрировал телефон — новое задание. Но ни он, ни она не двинулись с места. Они сидели молча, пока на город не опустилась ночь, и в этой тишине было больше слов, чем в любом разговоре. — Кстати, — вдруг сказал Дазай, поднимаясь и отряхивая плащ. — А что ты сказала этому голубоглазому неудачнику? Перед тем, как сжечь?       Эйено тоже встала. Потянулась, и её суставы издали тихий, древний хруст. — Сказала, что глаза — это просто цвет. — И всё?       Она задержалась в дверях, не оборачиваясь. Её голос прозвучал тихо, но твёрдо: — И что его голубые — не мои.       Дверь закрылась за ней. Дазай остался на крыше один, глядя ей вслед. Первые звёзды отражались в его карих глазах, и в этом свете они действительно казались тёплыми — как угли догорающего костра. — Глаза — это просто цвет, — повторил он едва слышно. — Ага. Конечно.       И пошёл следом.