Мой Мальчик

      Дети - цветы жизни       Арсений осознал это уже давно, ещё лет с, наверное, двенадцати, когда загляделся на первоклашку, но когда маленький и тощий зеленоглазый мальчик по имени Антон издал первый сдавленный стон от его удара, когда старые представления о жертвах совсем изменили свой образ в его голове. Когда взвыл под шипастой подошвой ботинка двадцатилетнего мужчины, вдавившей в снег пробитую ножом голень. Когда орал, срываясь на хрип, пока брюнет аккуратно срезал первую полоску кожи с его ребра. И когда беззвучно плакал от боли на каменном полу, не в силах пошевелить своими конечностями с открытыми ранами…       Антон. Он был удивителен. Не только маленький домашний мальчик, как и все до него, он был как пёс, сочетающий в себе не только идеальный объект для пыток, выдающий самую желанную реакцию, но ходячую эстетику. Им не хотелось воспользоваться и загрести под толстый слой земли, нет, его хотелось изучать, чем он собственно и занимался. Голубоглазый изучал его, как музыкальный инструмент: успокаивающие прикосновения можно было чередовать с болью – от этого только сильнее страх и мольба в глазах и стоны такие сдавленные, растерянно-беспомощные… Арс учился извлекать ту реакцию, что была ему приятнее всего. И шатен наверняка тоже учился, и с каждым разом был всё раскрепощеннее, переставал прятать душераздирающие крики боли или в открытую тянулся к нежным прикосновениям, как к глотку воды в жаркой пустыне.       Он проходился подушечками пальцев вдоль выделяющихся костей на груди, шрамов, что украшали всё его тело, кроме лица и светло пшеничных волос – они почему-то особенно нравились. Полюбились. Не хотелось портить. Этим мальчишкой Арсений гордился почти так же сильно, как собственной работой по воспитанию изначально дерзкого характера Антона - теперь хватало только одного взгляда, чтобы тот забился в угол и с легким тремором наблюдал за брюнетом, никаких протестов на его действия или попыток сбежать. Чудо, а не мальчик, жаль похвастаться никому нельзя. Временами даже казалось, что интонацию в криках подстраивал лишь бы угодить.       Фиксировав его на ставнях, можно было подправлять ножом некоторые штрихи незаконченной картины на чужом теле и ловить доверяющий взгляд. Это подкупало, разжигая садистский огонь внутри Попова. Надрезы становились глубже и длиннее, следовали друг за другом, вырисовывая невероятные узоры из шрамов и кровоподтеков, ожогов и тихих слёз, после которых глаза ещё несколько дней подряд сохраняли свой бордовый оттенок. Арсений проводил долгим изучающим взглядом дрожащее перед ним тело, скользил пальцам по шрамам, и реакция парня была будто в первый раз, странно волнующей: беспомощное подрагивание стёртых в кровь запястий, скачущее дыхание, прикрытые глаза и приоткрытые губы… И глухой вскрик, когда мягкое тёплое прикосновение сменялось острым и холодным, стальным. Впитывая боль и завораживающий страх, брюнет придвигался совсем близко – так, что чувствовал на виске прерывистое дыхание распяленной на дыбе жертвы. И пальцы его снова скользили по линиям шрамов, размазывая свежую кровь. Так было отчего-то даже приятнее, чем ножом.

-\-\-\-\-\-\-\-

      Спустя два года это произошло. Он овладел им. Однажды, рассматривая старые шрамы и гематомы, ища место где бы оставить ещё, Арсений отвлёкся на занудно звонящий телефон, через который ему сообщили ненужные ему новости, его рука соскользнула куда-то. Парень под ним сильно вздрогнул и всхлипнул, и только тогда Арсений почувствовал как нож ушёл дальше чем нужно, а затем жалобный, самый громкий бывшей жертвы…       Арсений, испугавшись себя, ожесточённо дёргая ремни, отвязал его, отвесил затрещину, отчего тот упал и перестал двигаться.       Его завёл этот надломленный крик.       Это – слишком. Это было уж точно слишком: совсем как человек, совсем не как в неприличных сценах из фильмов, и не так, как другие дети – хотя до этого зеленоглазый стонал ещё и не так, и дёргался сильнее, и выгибался… Брюнет думал об этом обрабатывая раны бессознательного парня, который тяжело задышал из-за чего кровь хлынула с новой силой. Теперь, смотря на это беспомощное тело на своих руках, всё приобретало какой-то новый, стыдный оттенок, злило и одновременно странным образом волновало.       Он должен был всё сделать ещё тогда. В прошлом и не привязываться.       Где-то на задворках сознания Арс, постоянно вспоминал, что Антон уже давно не должен быть здесь, а лежать где-то под землёй, но предпочитал не задумываться об этом. Вот же он, мальчик, выращенный и приученный, как домашний питомец – ласковый, верный, и даже, кажется, уже любимый. Ненормальной, извращённой, но любовью.

-\-\-\-\-\-\-\-

      Первое поглаживание было поверх майки, без сомнений, по-собственнически. Мальчик замер, несмело засопел и подошёл ближе, будто на пробу. Арсений провёл по нему ладонью ещё раз, ещё, медленно подводя широкую ладонь к паху. Неверящий робкий взгляд, участившееся дыхание, подрагивание мышц под пальцами – и, захваченный чужой доверчивостью, брюнет лишь убедился в правильности своих действий, подзывая шатена сесть к нему . Послушался без всяких раздумий. На губах мужчины расцвела улыбка. - Какой перепуганный, – протянул он с интересом наблюдая за смутившимся парнем. – Малыш, - по худому телу пробежал табун мурашек, и, осознав небольшой фетиш своего мальчика, продолжил, - не бойся так, иногда ведь тебя можно и приласкать, как считаешь?       Послышался стон.       Трепать свою изощренно выращенную игрушку было так естественно – будто тот действительно был марионеткой в его ладонях, настолько сильно он ему доверял. Арсений повёл ладонью вверх и Антон выгнулся навстречу, подставляя горло, грудь, впалый живот… Одежда одним рывком была снята, и на горячее прикосновение к холодной юношеской коже, Антон зажмурившись, издал первый сдавленный выдох, больше напоминающий стон.       Шатен содрогнулся под нарочито небрежным прикосновением к паху, захлебнулся вдохом – когда подушечками пальцев мужчина залез под резинку растянутых шорт, надетых на голое тело и изучающе прошёлся от лобка к яичкам. Снизу вверх, поддевая и приглаживая головку, жадно вглядываясь в потрясённо распахнутые изумрудные глазищи, которые постепенно накрывала стеклянная пелена. Несдержанный стон наслаждения отдался эхом от пустых стен комнаты.       Бёдра парнишки коротко дёрнулись, и на секунду, прижавшись пахом ближе к чужому прессу, он отодвинулся назад, пытаясь сомкнуть колени вместе. - Вернулся обратно! – Голос оказался хриплым, и мальчик дернулся, но не придвинулся обратно, - Малыш... - Я- я не… – дрожащее от неровного дыхания оборвалось громким вскриком - чужие пальцы с большой силой сжали чужое бедро, надавливая пальцами прямо на глубокие шрамы, в попытке привести Антона в чувства. Он лишь сильнее зажался, пришлось разгибать почти силой. Арсению это не понравилось.       Распрямлённый, распяленный на непривычно мягкой, Антон обречённо вжал голову в плечи и застыл. Попов, обхватив тонкую бледную шею, вздёрнул его вверх, к себе – тот покорно вытянулся, встав на колени. В преданном взгляде не было ни жалобы, ни упрёка, только тихая готовность – которая сменилась неверящей благодарностью, почти умиротворением, когда брюнет принялся вытирать с лица дорожки слёз. Аккуратно, с милой улыбочкой маньяка – с такой он обычно сдирал с людей кожу. И с ней же – увлечённой, почти восторженной – мучил игрушку для пыток своими любыми действиями.       Тёплая ладонь, накрывшая глаза. Чуткие подушечки пальцев, стирающие солёные дорожки с приоткрытых губ…       Антон уснул на чужих руках.       Арсений впервые не довёл начатое до конца. Хотя, если говорить об этом пацанёнке, уже не впервые.

-\-\-\-\-\-\-\-

      Шершавые тёплые ладони обводили все свои отметины на бледной спине на которой болезненно-эстетично выделялись позвонки. Худоба всегда привлекала Арсения, а покорность и представление возможности доминировать - ещё больше, поэтому наверное он и предпочитал детей: маленькие, неуверенные, доверчивые... Чужое дыхание сбилось, тело коротко вздрогнуло. Проснулся. - На чём же это нас прервали? – серьёзным тоном, обратился он к мальчику, заметив, что тот не подавал признаков пробуждения. – Малыш, – прошептал он в чужое ухо и одной рукой повернул острый подбородок на себя, а второй непринуждённо залез в мягкие хлопковые шорты, засматриваясь на то, как краснеют чужие щёки.       Антон дёрнулся всем телом – и мелко задрожал, почувствовав такое прикосновение так бесстыдно и интимно, как даже во сне не представлял ни разу. Нижняя губа поджалась и побелела, умоляющий взгляд снизу вверх, дыхание едва слышное, прерывается – «Пожалуйста, отпустите. Пожалуйста, не трогайте меня так, …». Арсений зол. Его мальчик никогда в жизни не посмел бы этого сказать. - Ты помнишь, я тебе рассказывал о детках, которые меня не слушались, - мальчик кивнул, а затем в его глазах появился неподдельный ужас. Улыбка сама собой расцвела на чужих губах.       Со сладким пронизывающим страхом, от которого волоски на руках встали дыбом, шатен почувствовал нарастающее возбуждение. «Не-е-ет! Нет-нет-нет-нет-нет…» – Мысли заметались в поисках хоть чего-нибудь скучного, страшного, смешного, отвратительного – лишь бы отвлечься, успокоиться, – но сдавленный в горле выдох уже вырвался тихим стоном, и бёдра чуть дрогнули… - Если бы я вовремя не остановился, и пустил бы тебя вслед за ними, у меня бы больше не было возможности ТАК тебя трогать, – беззаботно и многозначительно, как он один умел, отметил мужчина, с извращённым увлечением, замечая чужое возбуждение – а в голосе уже проскальзывали нотки опасной увлечённости, заставившие конечности мальчика похолодеть.       Это не об убийстве. Брюнет имел в виду вовсе не убийство!.. Мягко поглаживающие пальцы на секунду показались холодными, как нож. Антон зажмурился до звезд перед глазами, лишь бы не видеть творящегося позора, не смотреть, что делает он с ним, чтоб совсем не сойти с ума!.. А ещё страшнее было увидеть его лицо, его реакцию на действия самого зеленоглазого. - Ты совершил ошибочку, мальчик мой, – услышал он хриплый шёпот под ухом, пальцы на члене резко сжались – и Антон, сильно дёрнувшись, выдохнув рывком, распахнул глаза.       Арсений требовательно смотрел ему в лицо, склонившись ближе, высматривая всю его душу, будто действительно видел насквозь, но в широко открытых глазах выражалась лишь мольба и скопившееся по углам слёзы. - Больно?.. – заботливо и с явным удовольствием, но хватка отчего-то стала мягче.       Осторожный вдох, слабая попытка помотать головой – и рука двинулась по всей длине одновременно с протяжным громким стоном мальчишки, прогибающегося вперед, словно кот, доверчиво подставляя беззащитный живот.       Антон взвыл от повторного движения, и, засмущавшись собственного крика, прикусил тыльную сторону ладони.       Арсений, не убирая руку с мокрого от предэякулята члена, другой рукой – жёстко рванул за запястье и впечатал его в мягкий матрац – и тот замер, не смея шевельнуться. Арсений продолжил доставлять ему ласки прерывисто дыша, соскользнув с запястья на беспомощно раскрытую ладонь, не открывая взгляд от искусанных в моменте мальчишеских губ, ловя каждую эмоцию и демона, вылезающего из мальчика. Пальцы жёстко вплелись между пальцами и сжались; хватка внизу – такая же цепкая и упругая, и поглаживания – плотные, неторопливые, так что каждое движение сбивает дыхание… Полная подвластность, уязвимость – больше, чем когда-либо! – и сносящее крышу желание, чтобы это продолжалось… Аккуратная ладошка – резко, жёстко – вдоль; подушечка большого пальца – поперёк: мягко, скользяще, почти нежно – выщупав каждый рельеф, до предела чувствительный, из самой груди вытянув глухой отчаянный вой. Ещё раз, и ещё – по кругу; живую игрушку затрясло, настолько это было восхитительно, жарко, невыносимо! Антон, задыхаясь от ощущений отвернул голову, уткнул нос куда-то рядом с собственным плечом –       «Смотри на меня!» – требовательный взрык, и движения прервались, заставив неосознанно дёрнуться навстречу руке.       Он вернул голову в прежнее положение из последних сил цепляясь взглядом за округлившиеся, жаждущие, почти восторженные прозрачно-голубые глаза.       Арсений снова мучил его: то ритмично настойчиво ласкал, то прерывался, в разном темпе, то едва касаясь, то жадно вцепившись, добывая всё новые и новые отчаянные стоны на грани униженного скулежа.       Шатен сходил с ума от этого, хотелось большего, но нельзя двигаться, хотелось взмолиться об этом, но все слова вылетали из головы, поэтому он только заходился паническими криками, то и дело погасая, какой-то уголок сознания – и тело не могло не выгибаться, и сам мужчина, кажется, вместе с эмоциями пожирал взглядом ещё и эти движения: судорожно царапающие пол девять пальцев, крупно дрожащая беспорядочными вдохами грудная клетка, подающиеся навстречу ласке бёдра…       Что-то уже подкатывало пугающе, будто шторм, который вот-вот захлестнёт – не сладким томлением, как в начале, а острым пронизывающим кайфом, требующим усилиться до предела – вот так, сильнее, быстрее, ближе!       Шатен вытянулся судорожно, замер и в скулящем шипении сквозь сцепленные зубы всхлипнула самая неподдельная боль. – Давай, – приказ, как щелчок хлыста, а рука – властная хватка цепких пальцев – не шевельнулась даже.       Восторг-ужас-обожание - всё слилось воедино. Он дёрнулся навстречу руке скорее от голоса, чем за дополнительным ощущением. Потому что уже одновременно с приказом лопнуло что-то мучительно сдерживавшее – как струна оборвалась – и сумасшедший, пронзительный кайф обрушился и затопил его целиком, выметая все мысли.       Кажется, Антон всё ещё крупно дрожал, выгнувшись, выстанывая хрипло последние волны наслаждения – когда мужчина неспешно, удовлетворённо поглаживал его. И даже боль от впивающихся то и дело пальцев – между рёбрами, под ключицу, в мышцы – была мягкой, упоительно-приятной.       Уже будучи во сне он доверчиво подался ближе – вжался носом, лбом, следуя требовательной хватке и собственному робкому полуосознанному желанию – поделиться испытанным удовольствием, тоже сделать приятно… Но всё, на что он мог решиться, – это несмелыми полусогнутыми лапками тронуть мужчину за бока, слабо стиснуть складки одежды и муркнуть ещё раз – так хрипло и жалко, что голос почти не узнать.       Арсений заметил это, и лишь довольно улыбнулся. Он в жизни так не заводился, как сейчас и никто до этого не мог довести лишь своим оргазмом его до головокружения от частого дыхания, до боли в паху, – и надо было срочно решать эту проблему в ванной… Не в присутствии, уже официально, своего мальчика.       А если не «в присутствии», а «с помощью»?..       Это было совершенно допустимо и заводило до невозможности – но от одной только мысли вштырило так, что перехватило дыхание.       Но это он оставит на потом, когда Антоша попривыкнет к таким пыткам.