Красная шапочка. А нынче все наоборот...

"И жили они долго и счастливо" Всё-таки какая же скотина эта скотина! Загоняю в ворота в очередной раз сбежавшую буренку... Сдерживаюсь от выкручивания чьих-то рогов, когда корова резвым оленем несётся от забора через весь двор и опять же по-оленьи жалобно заглядывает в глаза теть Шуре. Вот точно, родилась не тем, кем надо... Как, собственно, и я... А вся проблема в чем? Правильно.. Я родился не девочкой.. "О боже, какой кошмар!" - дружно возопила вся родня. "Как же трудно ему будет" - дядюшки, конечно, по папиной линии... "Может у него мамаша просто бракованная?" - тётушки по маминой.. А ещё родные, называется! Родился я семнадцать лет назад.. И как только родился, так сразу и не взлюбили меня все, кроме мамы... Мама и назвала меня красивым именем - Ивир, в честь папиного любимого дерева.. Правда, она тоже не долго меня любила, мне шесть было, когда вслед за отцом ушла.. Жалко их, красивая была пара, и любили друг друга, как в сказках, не смотря ни на что... А я остался на тётушек с дядюшками. Тётушки поохали да поахали, дядюшки репу почесали, как и полагается. Потом этот учёный консилиум местного разлива думал три дня и три ночи. Но решения не нашёл, потому что все устали, и вообще скоро покос. Однако папин домик под шумок прибрали и под дружные заверения, что с родней надо делиться, и что я им по гроб жизни обязан, за то, что они меня, убогого сироту, да ещё и "бракованного", приютили и обогрели, отдали Машеньке с молодым мужем. А про меня тут же и забыли. Обозначенная Машенька потом со мной через раз здоровалась, как и вся родня, а когда муж ушёл, озлобилась, и вовсе перестала. Да я и сам не рвался. Приютила меня теть Шура, хорошая мамина знакомая. Она и вправду хорошая, и жил бы я, не тужил, тётке по хозяйству помогал, да к хорошенькой Алишке с бюстом четвёртого размера с соседней улицы присматривался, если бы не... Но в тот момент я так увлёкся проклятиями на голову скотины безрогой, что на это самое "не" даже внимания не обратил. "Не" смотрело осуждающим взглядом праведника, который каждую весну в речке котят топит и мимо собаки бездомной не может пройти, чтобы поперёк брюха не пнуть, и, сложив руки на груди, скорбно качало головой. Деревенский староста, который и в другое время был олицетворением этого замечательного предлога благодаря своей скупости и несговорчевости, теперь смотрел сухо и яростно. Пару секунд мне казалось, что взглядом спалит, но, когда он заговорил, голос был холоднее январского льда.. - Молодой человек, как и все в его славном роде, должен пройти месячное обучение на Красную шапочку, затем, по традиции, найти себе супруга... - начал он голосом судьи, зачитывающего приговор на площади.. - Охуеть, это вообще законно? - ой, я что, это вслух подумал? Староста, а так же по совместительству мой самый близкий дядюшка - младший брат отца, уставился так, будто на месте б закопал, сверху попрыгал, удостоверившись, что со мной покончено, а потом бы искренне считал, что благо сделал. Сзади горестно вздохнула теть Шура - женщина тонкой душевной организации - и жалостливо промычала на своём наша буренка. Чеканя шаг, староста прошёл мимо меня, и, ухватив за ухо, как мальчишку, поволок со двора. - Я тебе это ещё припомню, маленький паршивец... - услышал я злой шёпот. *** А потом начались веселенькие деньки. Староста Антоний, как и обещал, припомнил... Вместе с другими претендентками в Красные шапочки нас поместили в длинном доме, разделенном на две половины - спальную и учебную, меня поселили в одну из двух шестиместных спален. Моё появление в доблестных рядах дивизиона уже почти Красных шапочек вызвало невиданное оживление. Девочки сразу разделились на два лагеря, причём почти пополам. Одни - поголовно ледяные мисс, им бы в Снежные королевы - меня не взлюбили буквально с первых секунд знакомства, сначала смотрели, как на муравья на дороге, а когда поняли, что составляю им конкуренцию в погоне за "долго и счастливо", воспылали до такой степени праведным гневом, что мне захотелось куда угодно, пусть даже и к дедюшке, только бы подальше от этой Инквизиции в юбках. Зато второй лагерь мне понравился куда больше. В нем состояли домашние пышечки-скромняшки, милые и румяные, нежные девочки - маргиритки, воспитанные, казалось, на воздушном зефире и красивых романах, и вертихвостки, раскрашенные под папуасов и явно положившие на меня глаз. Эти, как и Ледяное царство, доставали весь месяц... По утрам почти регулярно я находил у себя в вещах любовные записочки разукрашенные поцелуйчиками, по пути в учебную часть старательно уворачивался от любительниц боевой раскраски южноафриканских коренных племён и все равно оказывался зажатым в каком - нибудь углу под призрительными взглядами замороженных красавиц, и сочуственными - пышичек и маргариток. Замороженные красавицы на деле оказались отмороженными. Неделю они ещё кое - как соблюдали нейтралитет, а потом началась настоящая охота. Я пожалел, что не ошибся, при первой встрече вспомнив Инквизицию. Падать с лестницы стало привычным и даже не самым срашным. Девочки обладали на удивление богатой фантазией, и когда на лужайке я чуть не полетел на "случайно" забытые грабли, запнувшись об удачно подставленную ногу, терпение, которого и так было не очень много, кончилось. С самой ярой мужененавистницей я не собирался драться всерьёз, и как оказалось, зря. Брита, удивительно красивая, как холодное пламя, и тонкая, как тростник, играючи провалила меня на траву, заламывая руку, у шеи тут же заплясало белое от яркого солнца лезвие. - Не зазнавайся, никчемное существо, и больше не смей ко мне прикасаться! - когда я поднялся, зубы не стучали, но в душе все трепыхалось малодушное чувство страха. Ведь могла бы меня и правда... *** Как же это бесит! С утра до вечера макраме, вышивка-зашивка-пошивка и ведение домашнего хозяйства. Сначала я старался хоть что-то запоминать, но потом плюнул и стал откровенно поясничать. Не смотря на мои старания, смутные надежды не оправдались. Девочки выбывали одна за другой, а я оставался, не смотря ни на что. Второй лагерь все сокращался, и вскоре отсеялись девочки-маргаритки, милые пышечки и наглые девушки - попугайчики. Остался я и ледяные королевы. Последняя неделя стала сущим адом. Инквизиторши осмелели настолько, что откровенно издевались, самые ярые, уже не скрываясь, пытались меня всерьёз прибить, а наставницы, видимо, тоже из лагеря "ледышек", демонстративно ничего не замечали. Я, не оставаясь, в прочем, в долгу, портил все их вещи, до которых мог дотянуться, колекционировал отобранные у милых соседок лезвия, кастеты, охотничьи ножи, уже не удивляясь, где они их берут, и регулярно закрывал на ночь свою опустевшую спальню, натягивая между кроватями и даже на окна кошмарные растяжки из мутного стекла на толстых нитках, во время всего процесса со смесью ужаса и благодарности вспоминая жуткую учительницу вышивки и макраме, взглядом завязывавшую в узел тесемки и нерадивых учениц. Словом, партизанил, как мог, не пречиняя, в прочем, серьёзного вреда. Они ведь, все же, были девочками, хоть и весьма жуткими. За три дня до ритуала посвящения в Красные шапочки началась примерка церимониальных костюмов, и я не раз вспомнил старосту с его ехидной ухмылочкой и елейным голоском, когда он желал мне удачи. Знал же, гад, куда посылает! Я его тоже потом послал, и не раз, особенно в три последних дня. Платья, а это были именно они, оказались кошмарно неудобными, корсеты - до ужаса узкими, наставницы - просто бесчувственными. И сам я выглядел в этом наряде похлеще базарного клоуна - здоровый широкоплечий парень в рюшечках и кружавчиках, да ещё и с махонькой корзиночкой. Истерика случилась у меня, главной наставницы, и даже Ледяное царство заулыбалось. А мне хотелось их поубивать. Я уже приступил к исполнению своего нехитрого плана, надвинувшись на тихую голубоглазую девушку-портного, как наставница, прочитавшая в моих глазах нечто нехорошее, быстро метнулась к шкафам и, молча, протянула мне небольшой свёрток. Из-за ширмы я вышел в белой мужской рубашке, коричневых брюках, подвязанных мягким поясом, яркого кровавого цвета и босым, так как сапог моего размера не нашлось, держа в руке маленькую идиотскую шапочку на манер чепчика, предварительно примеренную за ширмой. Со словами: "Ничего ты, дурак, не умеешь!" - наставница нахлобучила мне её на голову повторно, я сразу стал похож на помесь чучела, первоклассника и лысой собаки. Ледяное царство во главе с наставницей снова заулыбалось, а мне опять захотелось убивать. Следующие два дня ушли на подготовку к самой церемонии и я проклял всех и вся уже вслух и никого не стесняясь. Наставницы морщились, учиницы с интересом прислушивались, когда я, изобретая все новые и новые ругательства, сдобренные отборным матом, выводил родословную любимых родственничков откуда-то из самого дальнего болота, выползая из корпуса в сторону столовой. Оказалось, что абсолютно все, что мы изучали до этого, было нежными цветочками по сравнению с жуткими и наверняка ещё и ядовитыми ягодками, то есть последней частью подготовки. И тут рассыпалось моё самое большое в жизни заблуждение. Помню, лет в восемь, когда пыльная и весёлая босоногая улица уже захватила меня, заставив забыть про то, как страшно иногда умеет ругаться теть Шура, и полностью окунуться в мир детских забав, я впервые услышал ту сказочку про Шапочек. Как девочка в красной шляпке шла по длинной дорожке, а волк - по короткой, и дальше - про несчастную бабушку, смелых охотников и красивый финал. Ещё удивился тогда глупости главной героини. То есть прикинуть, что наглая серая морда посреди леса с тобой не просто так любезничает, и заподозрить, что что-то не так, сложно? Оказывается, сложно. В общем, у нашей не вполне, очевидно, нормальной деревни какой-то договор с местными волками. Сам удивился, когда узнал даже не о том, что договор, а о том, что с серыми и хвостатыми вообще можно договориться. Я то думал, что волк на пеньке - художественное приувеличение, и вообще для красоты. А эта красота, как оказалось, мало того, что вполне себе и сидит где-то в чаще, и разговаривать может, так ещё и слопать по настоящему не откажется. В общем, брр, что такое, а не традиции... И в задачу приличной и подготовленной Красной шапочки входит... Нет, не пирожки донести, и не самую длинную дорожку аккуратными каблучками художественно оформить, а ни много, ни мало, убежать от разьяренного волка, при этом не оставив на кустике корзиночку на память птичкам, добраться до дома отчаянной бабушки и, забарикадировавшись там, дождаться прибытия охотников у которых свой забег. Ну вот почему меня не взяли в охотники? Это же здорово: высокие сапоги, ружье на перевес, возможность пристукнуть этого наглого и серого волка, обусловленая традициями. Ну да ничего, я эту крысу-переростка и так пристукну. Ибо не мне одному из-за этого козла страдать! *** В очередной раз выползаю из учебного корпуса, мимоходом скрещивая родню во главе с сереньким с местной фауной и даже частью флоры, а ещё и между собой. Гаденько хихикаю, представляя любимого дядю Антония в таком беленьком, с несвежим желтоватым отливом, мятом и чуть пожеванном свадебном платьице рядом с жуткой клыкастой мордой, задыхающейся в чёрном парадом костюме и пепельной мохнатой лапой сжимающей сухонькую желтоватую, под цвет платья, ладошку старосты. Прямо настроение поднимается, стоит ближним своим хотя бы в мечтах нагадить! А до церемонии остаётся меньше дня. Вспоминая, все ли я приготовил для успешного выполнения миссии Недошапочки, привычно бреду по деревянном коридору. Погрузившись в приятные и не очень варианты развития завтрашних событий, чуть не запнулся о собственную ногу, спиной почувствовав обжигающе холодный яростный взгляд. Столь противоричивым коктейлем характеристик была наделёна единственная в своём роде и неповторимая: - Брита, - выдыхаю устало, разворачиваясь в пол оборота. - Здравствуй, Ивушка, - нежно воркует главный Инквизитор, - приятного тебе аппетита. Девушка белым лебедем плавно шествует мимо, а я обескураженно приваливаюсь к стене. Подо мной бомбу только что заложили или я уже отравлен? С чего такая прямо приятельская вежливость? Убеждаюсь в том, что завтра мне точно подложат подлянку, когда на обеде ещё две девушки желают мне приятного аппетита, вместо обычного "не подавись, убогий", бывшего верхом вежливости. Запираю на ночь двери, проверяя замки по два раза. В обычную растяжку, кстати, пару раз действительно пригодившуюся против совсем гиперответственных Снегурочек, вплетаю острую проржавевшую проволоку, подобранную кем-то из милых соседок и в свое время ненавязчиво оставленную с утра пораньше, а может и ночью, под моей дверью на уровне лодыжек. Радуюсь до сих пор, что в то утро я запнулся о порог, ухватившись за дверной косяк, а не об этот подарочек. Гигантским нетрезвым пауком переползая через навязанные по всей комнате на разных уровнях растяжки, пробираюсь к окну. Огромная белая луна важно выплывает из-за тучи, её чуть тёплый мягкий свет заливает меня, поляну под окном, и я радуюсь, что сегодня именно такая ночь. Понимаю, как напряжен, только сейчас. Судорожно выпускаю из лёгких воздух и ловлю себя на том, что все это время непроизвольно не дышал. Смотрю на мир, как в последний раз, пытаясь отогнать от себя неприятные мысли, что может быть так оно и будет. Чуть золотистый молочный свет щедро льётся на стены дома, на лес за оградой, и кажется, будто это мягкое сияние словно отбирает зубы у таких страшных и неизвестных в темноте вещей. Полуосознанно вскользь замечаю, как ярко отблескивают растяжки, и невольно замираю на них взглядом, завороженный матовым блеском стекла. Прихожу в себя от резкого волчьего воя, унылого и пронзительного. В голову приходит мысль, что она будто молится. Молится луне, звездам, бездонному небу и ещё кому-то незримому, но существующему, молится и проклинает их за что-то, что неизбежно. И почему я подумал, что это именно волчица? Засыпаю с мыслью, что серая леди может быть в чем-то права, наверное, если бы я сам мог выть, то делал бы это примерно так же. А завтра новый-новый день, и если моя жизнь не оборвется, то точно начнётся по-новому.