I will be friends with him

— эй, крош! — кудрявый упёрся ладонями в грудную клетку порой очень надоедливого друга, достаточно сильно отталкивая его. — ай, щекотно! — пропищал ёжик отклонив голову и увидев перед собой только радостное, улыбающееся лицо.       звёздочками горели глаза, капельками меда оставались веснушки, волнами расстилались короткие русые локоны. а крош уже проводил подушечками пальцев по острым лопаткам ёжика, спускаясь до ребер, вызывая собой ещё один писк ежика. — все, крош, мне пора. — давай, до завтра.       ёжик прикоснулся ладонью к предплечью лучшего друга, улыбнулся, делая более заметным румянец, цвета розы, но не живой, совсем как ёжик, который живёт не своей жизнью, а матери, делая вид, что вот — он настоящий. но нет. не сегодня. не в этой жизни.       он приоткрыл дверь белоснежной машины. не услышав голоса матери, от которого возникала головная боль, страх, чувство удушья, ёжик присел на заднее сиденье. — знаешь, нам нужно поговорить. — ну вот, опять. опять слушать спокойную речь, утопая в волне лицемерия. сложно каждый чертов день плыть по течению, в котором в конце концов найдешь водопад — а это конец. но ты привыкаешь. уже не отдаешь отчёт, что будто стеклянный, острый комок застревает в горле не давая дышать, в последствии разрезает тебя на тысячу частей. — ты слишком много времени проводишь с этим крошем. ты вообще видел, какое у него поведение, какие оценки? классный руководитель жалуется на него чаще, чем на кого-либо ещё. не хочу, чтобы мой сын имел такой же исход. я запрещаю тебе с ним общаться. и ещё запрещаю тебе гулять эту неделю. приплыли.       это просто конец. конец длинного туннеля, конец искорок в глазах, конец смысла жизни. крош — он ведь лучший друг, единственный; из-за кого ёжик способен испачкать белоснежную рубашку, которую до этого на протяжении длительного времени гладила мама, он может отвлечь его от чтения новой, пестрящей ранее неизвестными фактами о кактусах, книги.       в конце концов — он может свернуть горы, заставить ёжика быть солнышком, таким заботливым, смешным, с этими нелепыми завитками орехового цвета. но нет.       сейчас его ожидала только крепкая и бледная кисть, с длинными, холодными фалангами на шее, другая такая же кисть зарывалась глубоко под локоны, массируя кожу голову, но доставляя ужасный дискомфорт, до искорок в глазах и мурашек по телу. эти руки, это худшее ощущение — одиночество.       ёжик уже лежал на заправленной постели, держа в руке единственную игрушку, которая так ассоциацировалась с крошем, с его запахом, манерой речи, эмоциями, у него все это было особенным, отличимым от других.       жаль, что он больше не прочувствует каждой клеточкой своего тела это от живого кроша.

***

      голубое, безоблачное небо уже окрашивалось фиолетовыми, розовыми и оранжевыми оттенками. ёжик снова посмотрел в окно. крош все также стоит, и ждёт. ждёт его, ёжика, с искоркой в глазах и лучезарной улыбкой, доводящая до мелкой дрожи.       небо вновь приняло оттенок голубого, но темного, как мысли, сознание, вены. как прядь кроша, ненароком выкрашенная им на уроке изобразительного искусства. а он все ещё стоял, обхватив себя руками, не обращая внимания на холод, который холодными фалангами пальцев проникал под цветастую рубашку. ха-ха, наивный.       ёжик не мог отреагировать на это. он не чувствовал себя плохо, одиноко, но и не чувствовал счастье и умиротворение. он был пуст. его стерли в порошок.       крош слегка приподнял уголки губ, его ямочки на пестрящих веснушками щеках стали едва видны, развернулся и ушел.       не дождался, да и не должен был. а ежика уже съедало ужасное чувство, обгладывая кости. теперь кроша нет даже под окном. даже его незначительное прикасание, одна нотка голоса и один шорох волос заставлял ёжика забываться. сейчас он с крошем, и это объясняет душевную гармонию. он лишь повесил белоснежную рубашку и черные штаны на стул и рухнул на кровать.

***

— эй, ёжик! ты где был? ты не знал что я тебя жду? — его голос звучал достаточно спокойно, но нотка волнения и злости в нем все же обитали. — прости, крош. ты очень хороший друг. но мне нельзя с тобой общаться. ты знаешь, что моя мама контролирует каждый мой шаг. так будет лучше, поверь. — ёжик изучал каждый сантиметр лица кроша, останавливаясь на лазурных глазах. в нем было что-то привлекательное, заставляющее не отрывать взгляд и считать веснушки. — ещё раз прости, крош.       ёжик сел на свое место, разглядывая школьную доску. его взгляд был пуст. он был уверен, что лучший друг обязательно обиделся на него, и теперь у него нет ничего. он окинул встревоженное лицо кроша увлеченнным взглядом и предпочел отвернуться, дабы не делать себе ещё хуже. а хотя, куда ещё хуже?       за что это десятилетнему ребенку? за что эти границы, запреты, лабиринты? что он сделал? кому?       к сожалению, мысли о переменной в уравнении совсем не хотели иметь какое-либо значение, все место занимал крош. — ежик, нужно поговорить. пойдем в коридор.       ёжик согласился. он не мог делать что-то противоположное идеям кроша. ёжик коснулся кончиком пальца ладошки кроша, выводя их отношения на новый уровень доверия. с крошем не было так страшно. сильно улыбаясь они вышли из кабинета. почти дойдя до мужского туалета ёжик застыл. подпирая стенку и ухмыляясь, стояла его мать.        кто вообще пустил ее в обычную, общеобразовательную школу? сколько она заплатила за это? ёжик вырвал свою руку из хватки кроша и побежал обратно в класс. он был уверен, лили видела его, его и кроша, их прикосновения, и это не давало рассуждать спокойно.       тревога опять подступала к горлу, заставляя дрожать кончики пальцев. в голове виднелись голубые глаза лили, её выражение лица, и это было очень больно видеть.       что она сделает на этот раз? накричит, так, чтобы по телу бегали мурашки, а волосы вставали дыбом, или они переедут в другой город, лили переведет ёжика в частную школу, чтобы он больше никогда не видел кроша?       мысли скатывались в один большой комок, который давил на виски, заставлял мозг взрываться, оставляя отдельные нервные окончания, которые так же болели и прожигали дыру. ёжик лишь послушно сел за парту, закусив губу и озираясь по сторонам, дыхание было прерывистым, сердце бешено стучало. ёжик чиркал что-то в тетрадке, пытаясь отогнать бушующие мысли.       он должен забыть друга, должен смотреть на него с высока, соглашаясь с матерью, так как он плохой пример для подражания, и вырасти успешным человеком. но что-то пока плохо выходило, ведь глаза сами осматривали кроша, находя конкретные, самые красивые точки.       его потускневший взгляд, наморщенный от беспокойства лоб, длинные ресницы, покусанные губы, едва виднеющиеся ключицы, белая футболка, протертые кеды, все эти вещи, что встречались изо дня в день у каждого мальчишки, вынуждали улыбаться.       он не находил свои мысли странными, нетрадиционными, это был лишь дружеский интерес. в тонком переплетении с запретом на поддержание какой-либо связи, любопытство брало верх. на самом деле, он часто засматривался на кроша, но он никогда раньше не находил его милым, романтизированным, приближенным к идеалу.       он чувствовал, что его друг необъяснимо притягателен, в каждом его случайном движении была капля эстетики, его личной, его личного искусства и смысла жизни. крош не нравился всем девочкам, с ним не хотел дружить весь класс, но он точно был яркой звёздочкой на небе, хотя бы на небе ёжика.       ёжик даже не скрывал, что он так усердно смотрит на друга. он был его единственным увлечением, и лили отошла на задний план, ей не было места. он получит от матери должное, и забудет, а крош останется, и явно не захочет переезжать из головы.