I will be friends with him

ёжик не мог сказать, что крош сейчас также растирает в порошок лучшего друга, вглядывается в каждый сантиметр, вчитывается в каждую строчку, но ему хотелось верить в это.               да, ёжику хотелось верить, что крош испытывает к нему симпатию, что ежик его искусство, его сердцебиение, но почему? на этот вопрос ежик периодически искал ответ, пытаясь найти его в глубине мозга, сводя зубы и уже не взглядывая на кроша.               а крошу тоже не было легко, и его безразличие и веселье почти во всех ситуациях сейчас не помогало. он волновался, волновался сильно, вслепую врезаясь во все стены некого замкнутого пространства, получая ушибы и ссадины, но не имея сил думать и искать выход разумным путем.               крош не видел что-то позитивное в сложившейся ситуации. мальчик был уверен, что что-то сделал не так, это обидело ёжика, и он потерял лучшего в своей жизни друга.               но крош в глубине душе признавал, что он его потеряет. рано или поздно они прекратят общение.               через слезы и пот, затрудненное дыхание, «не хочу» — он понимал, что ёжик не одобрит, перестанет считать его человеком, явно уберет кроша из круга общения, и правильно сделает.               мальчик не принимал себя, его передергивало каждый раз, когда он думал о ёжике, о явно не дружеских чувствах к лучшему другу. и каждый раз тошнота подступала к горлу, а кожа бледнела. крош не помнил, когда его лучший друг стал объектом воздыхания, но с того момента мальчик лишь уверял, что это пройдет, а пройдет влюбленность — пропадет ненависть и отвращение к себе.               ёжик засел где-то далеко в сердце, и его нельзя было удалить оттуда, смыть водой, или попытаться выгнать за счёт какой-то девчонки. крош отчётливо помнил отрывистые моменты своего детства, особенно то, что будучи совсем маленьким, сидя на лавочке и ожидая друзей, он увидел маленького, беззащитного мальчика в песочнице. он почувствовал сожаление, так как мальчик был не весел.               симпатия к ёжику у кроша появилась сразу, а осознал он это слишком поздно, когда обратного пути не было и они стали лучшими друзьями. он дарил себе пустые обещания, думая, что в их крепкой дружбе есть плюсы, и это поможет поменять романтический интерес на дружеский, но чувства лишь растут, скатываясь в один большой ком, который распространяется по клеткам и заставляет опять ненавидеть себя и сдерживать рвотные позывы, смотря в зеркало.               но он смог, смог пробить стену из всего этого ужаса. крош пытался оставаться крошем, пытаясь увернуться от неприятной стороны ситуации. при взгляде на ёжика, в груди разливалось теплое молоко, появлялась неуверенная улыбка, подрагивали ресницы. он впервые по-настоящему назвал влюбленность прекрасным чувством. приятные, но к сожалению вымышленные, эпизоды с ёжиком охватили разум кроша.               мягкие детские щеки порозовели, добавляя красноты каждый раз, когда придуманный сценарий становился более любопытным и интимным. крош наконец испытал лёгкость, переставляя на задний план отвращение к себе.               моментов, когда он настолько сильно погружался в себя, в свои раздумья, что не слышал никого, не говоря уже о учителе, который объяснял очень важную тему на уроке, никогда не было, и для кроша этот период был слишком важным и вызывал сильное волнение. прозвенел звонок, и крики одноклассников развеяли всю серьезность, так неожиданно нашедшую на кроша. не похожий сам на себя, крош вышел из душного класса и шел по коридору. он не пытался вникать в очень интересные разговоры старшеклассников, не играл с мальчиками, просто лениво передвигал ноги угрюмо смотря в пол, ненароком задевая кого-то плечом, и быстро забывая об этой ситуации.               тихо и мирно, к сожалению, не решилось.               — эй, ты кем себя возомнил? вали отсюда, жалкий гей. — неизвестный явно не напрягал мозг, в поиске более обидных и неприятных оскорблений, заливаясь приторным смехом.               крош оцепенел. ещё не успевшая зажить рана снова начала кровоточить, окрашивая в алый цвет пластыри. руки дрожало, глаза со скоростью света стреляли по сторонам, пытаясь увидеть какие-то особые точки, местонахождение и предназначение которых не было известно и самому крошу. в его взгляде не читалась обида или злость ,что должно было быть обычной реакцией, но рассудком руководил страх и растерянность. стены замкнутого пространства давили, приближаясь все ближе к телу, заставляя скручиваться в комок, расстилаться по полу, и предпринимать попытки найти выход. мраморные преграды не давали закричать, заплакать или засмеяться. сердце бешено стучало, выпрыгивая из грудной клетки, каплями выступал пот. боль в горле не давала вздохнуть, в глазах заблестели прозрачные, как хрусталь, слезы. недавно появившиеся лёгкость и счастье обратились в серый пепел, окисляя внутренности.               резко завернув за угол, крош скрылся в уборной. задыхаться, биться в немой истерике, которая помогала проникнуть в себя, оставляя свое тело без хозяина, было оптимальным решением. так было легче, просто летать по воздуху, уже не чувствуя отвращения к себе. с одной стороны, в своих чувствах он винил только себя, ведь это он — крош, влюбился и не смог сделать элементарного — принять себя. слабак. с другой стороны, виновниками всего этого кошмара были и мама кроша, которая почему-то родила его не таким как все, неправильным, и ёжик, который почему-то был слишком красив и харизматичен.               но исход один — во всем виновато появление на свет. а зачем крош появился, да ещё и не таким, каким нужно? каково это, не чувствовать ничего, не иметь малейшей мысли, что через десять лет ты будешь смотреть в зеркало и ненавидеть себя? он не мог узнать это здесь и сейчас, поэтому пытался прочитать ответ в глубине своей души. представить, как он разрушает себя было слишком мерзко и неприятно.               крош в панике старался повернуть свои мысли в нужную сторону, чтобы снова не задумываться о ненавистных чувствах и самоуничтожении, заглядывая себе в глаза. эпизоды с ёжиком вновь заполняли разум, не позволяя вздохнуть, и никто не мог отвлечь его внимание, так как сейчас он с лучшим другом смотрят на звезды. ёжик нежно обнимает кроша, а тот заливается румянцем. слезы, радости или горя брызнули из глаз. внутри происходила ожесточенная борьба, переживания и стыд тянули канат на себя, заставляя лёгкость и счастье рассеиваться.               крош сморщился, плотно закрывая глаза, и предпочитая больше их не открывать. радоваться выдуманному было гораздо легче и приятней, чем дрожать от навязчивых мыслей. а слезы все текли по щекам, и крош уверял себя, что так должно быть, что это правильно, что это счастье. тихие всхлипы превратились в громкие, хриплые стоны. на этом моменте крош отключился. просто выпал из этого мира, поддаваясь неприятным чувствам. он рыдал навзрыд, пытаясь попросить помощи у старых кабинок. это было долгое, мерзкое ощущение, но крош был не в силах прекратить это.               его щеки что-то коснулось. что-то мягкое, теплое, с запахом лаванды. что-то аккуратно заправило прядь за ухо, взяло его дрожающую ладонь в свою. крош открыл глаза. конечно, перед ним сидел ёжик. он не смеялся, не плакал, просто сидел, взяв его за руку. он не задавал вопросов, которые конечно волновали его. крош не знал, что он испытывал. он чувствовал радость, ведь ёжик рядом с ним, но этот факт также сильно ранил, ведь его объект обожания видел его таким никчёмным и жалким, и от осознавания этого сердце падало куда-то в пятки. ёжик молча помог ему уверенно встать на ноги, поправил воротник рубашки, и все ещё держа за руку вывел из уборной.