flower(s)

феликсу очень нравится осень — нравятся красно-бурые, убранные к краю тротуара и желтеющие на деревьях листья, нравится загодя покупать теплое пальто, которое помогает выбрать хенджин («белый тебе очень к лицу»), нравится ветер, от которого мерзнут колени и необычайно ослепительное, но совсем не греющее солнце. феликсу очень нравится признаваться в любви осени совершенно любой, даже той, что ледяным ветром в лицо и промоченным в луже кроссовком — не нравится он. осенью не становится работы меньше (он пытался выверить закономерность, но лишний раз только испугался и вспомнил, что хоррор — это не фильм с клоуном, который они с минхо смотрели на прошлой неделе, а их жизнь), поэтому по ночам он греет чужую постель — всегда разную — за редкими нелепыми исключениями и «я сохраню твой номер», которые феликс изо всех сил старается избегать. потому что хочется касаний родных, чтобы не только на одну ночь и даже не на день — хочется навсегда. в перекресток теплых рук. но феликс берет трубку, когда звонит незнакомый номер и мягким, совсем уж сладким тоном незаметно уговаривает снять себя почти на целую ночь — втридорога, с заметно лестным враньем и ласковым «жду такси» в трубку. а клиентам нравится феликс не по-осеннему тепло одетый, но под свитером и футболкой горячий, горящий, в сладкой сандаловой агонии нежный и позволяющий крепче схватиться за запястья и сжать открытое горло, иногда — до синяков (но всегда с двойным тарифом), целовать изящно выведенное «angel» под ключицей знакомым тату-мастером чана с тайским акцентом. феликс именно такой, каким может понравиться каждому, из застывающего на кончике языка воска вылепленный, но на вкус — как конфета с любимой начинкой. хёнджин сладкое почти не ест, исключительно перед самым выступлением и после — с рук феликса — один на двоих шоколадный батончик в красной обертке — у него дома таких целая куча в прозрачной вазочке на столе специально для феликса, который с вкусным малиновым чаем цвета бутонов шиповника, полулежа за кухонным столом, ждет хёнджина из душа. он кусает почти невесомо, больше просто касание зубов к шее — легким летним ветром и лаской — феликс беззвучно смеется от щекотки, в объятиях хёнджина ворочается и укладывает голову на груди, щекой трется о его жесткий теплый свитер и закрывает глаза, когда хёнджин целует его в самую макушку и шумно выдыхает в ухо. — у меня клиент на двенадцать, — голос, дрожащий и хриплый после долгого молчания, феликсу самому не нравится — очевидное неочевидно бьет хрустальную тишину вдребезги и возвращает в реальность — тот самый ненавистный хоррор. — я разбужу тебя. объятий хёнджин не разнимает, только склоняет голову феликса обратно к своему плечу и проводит — касанием лета — по щеке ладонью. хёнджин как собранный каким-нибудь божественным флористом букет — ничего лишнего, только идеально подходящее — с запахом изящества, с запахом высокого искусства и утонченности, когда в память врезается и в ней остается навсегда, не спрашивая разрешения, потому что запрет не услышит. феликс просыпается от такого же касания в одиннадцать — за окном непроглядно темно (еще хуже, чем в душе) и идет дождь — не мелодично, капля к капле, а громоздким резким штормом по подоконнику и стеклу. хёнджин — как святое видение — сидит на кровати рядом, склонив голову к плечу и безотрывно глядя на феликса с кротким спокойствием, как будто у него в душе (так не бывает, феликс знает точно) нет гремящей высокими волнами бури (она есть у всех). феликс хочет, пока не поздно, ухватиться за руку хёнджина, попросив взять — так же крепко — в ответ и не отпускать. феликс знает, что хёнджин послушает — и отпустит, если он начнет вырываться, будто птица в незапертой клетке, которая держится от пахнущей утренним сеулом свободы подальше (а в клетке разит сеулом ночным). — позвони мне, когда сможешь. хёнджин обнимает его на прощание в коридоре, несколько секунд гладит по спине и отстраняется, улыбается — до боли в феликсовой груди — нежно. последний раз вдыхая его любовь и выдыхая — свою, феликс беглым взглядом в зеркало проверяет неброский макияж и выходит за порог, в такси оказываясь привычным для работы собой — ласковым и елейным, горящим не болезненным покалыванием в груди, а страстью, ради которой его снимают и за которую он клиентам нравится. пересекаясь с минхо в «цветнике», феликс не находит ни единого подходящего слова для них — два разбитых зеркала друг против друга, где временами даже приветствия — за гранью. он так же, как и хёнджин, просит звонить — феликс кивает, слушая вполуха, из чуть приоткрытого окна доносятся отзвуки почти прекратившегося дождя, который со щек смыл все блестки, а с лица — так старательно рисованную уверенность вперемешку с тем самым клиентами желанным. даже в пальто становится до жути холодно, феликса дрожь бьет в отеле, в одном с клиентом номере, а когда из одежды остается только тонкий серебряный браслет на запястье и кольцо на указательном пальце, он ластится сам, ищет объятий (они снова чужие и оттого холодные) и получает боль в затекшей спине и розово-красные отеки на предплечьях, небрежно брошенное вместе с деньгами «извини» и подкатывающую к горлу тошноту напополам с истерикой. у хёнджина дома, кроме знакомого феликсу запаха хван хёнджина пахнет горячими тостами и маслом, еще — кислым малиновым чаем и теплым приветствием. утыкаясь ему в шею, феликс замечает еще и немного тяжелый и надоедливый запах его дезодоранта, но все — вместе с косметикой, вместе с прилипшей к щекам промозглой осенью — смывают слезы и тихий на выдохе вой в плечо. (феликс плачет у него на плече — хёнджин первый раз видит его слезы и настолько, настолько разбитого, что становится страшно — он не знает, что делать с рассыпавшимся — не соберешь — феликсом, с потерянным и потерявшимся феликсом, которого он видит не улыбчивым и солнечным, а дышащим и пропитанным насквозь горем — первый раз. первый раз действительно видит, а не чувствует.)