flower(s)

— что ты наговорил чонину? — разозленный прямо с порога спрашивает хёнджин. чанбин просит встретиться сам, хёнджин резонно предлагает свою же квартиру, не на улице же такое обсуждать. длинные волосы лезут в глаза, под кожей — только едва сдерживаемая за чонина обида, потому что у чанбина защитная реакция — это агрессия. — ничего, — они не встречаются взглядами, хёнджин особенно шумно, не замечая того, выдыхает, привлекая внимание и молча по коридору шаркающими шагами идет обратно на кухню — потому что в смерть от этого заебался, потому что чанбину все равно похуй. электрический чайник вскипает особенно долго, но для хёнджина — самое то, чтобы собраться с мыслями хотя бы приблизительно, расстегивая и застегивая маленькую пуговицу на домашней легкой рубашке туда-сюда, скрывая нервозность (выходит, откровенно говоря, весьма хуево), чанбин все равно ее замечает от пары неуверенных шагов и пустого взгляда в сторону развешенного окна с видом на огромный парк. хёнджин чувствует его взгляд и спиной, и затылком и вообще чанбин скрыть не пытается, что у самого нервы на пределе. — я сказал чонину то, что должен был, — он непреклонно не отводит прожигающего взгляда. — ты спизданул хуйню, — хёнджин не выдерживает и таки отворачивается от окна, уже не скрывая дрожь во всем теле, — чонин-то тебе что сделал. чанбин молчит, а его чувства оседают в светлой кухне отчетливее, чем спертый воздух — закрытое окно неожиданно сильно душит. хёнджин понятия не имеет, как к нему подступиться, пытаясь оставить за повисшей тишиной попытку немого осуждения, хотя осуждать себя хочется не меньше, и к чанбину в чужой квартире липнет это так же сильно. потому что минхо не только его друг, потому что до минхо, кроме чонина, достучаться никто не пытается, боясь невесть чего. хёнджин проверяет телефон на наличие сообщений или пропущенных от феликса, но все чисто — и считанные секунды передышки все равно заставляют возвращаться к реальности, где чанбин приходит к нему сам, чтобы молчать. потому что тоже боится и понятия не имеет, как подступиться, но уже к минхо. — ты до этого спизданул хуйню и минхо тоже, — хёнджин не пытается обвинить его, только голос дрожит, как в преддверии истерики или слез, — которую не должен был. — так почему я узнаю, — он постепенно повышает голос, — об этом от хуй пойми кого? — именно поэтому, — мысль о закипевшем несколько минут назад чайнике отвлекает от основной, и хёнджин сбивается, но продолжает, — он знал, как ты отреагируешь. — если бы он сказал сам… — не перекладывай на него ответственность, — хёнджин злится — откровенно, до некрасиво перекошенного злобой лицом и едва не крика — такого не бывает буквально никогда, но чанбин почему-то даже не удивляется, — подумай о ком-то, кроме себя. правду ему слышать неприятно — хёнджин видит по отведенному к злосчастному окну с видом на посеревший с приходом осени парк, сжатым губам и донельзя сильно нахмуренным бровям. винить себя следовало бы так же сильно, но хёнджин оставляет это на какой-нибудь следующий день, потому что чанбин и минхо важнее, а феликс обещал зайти после танцев и перед «цветником», чтобы забрать помаду, которая очень нравится минхо. под кожей кроме духоты воспоминания все же копошатся, заполняя собой все пространство — феликса уговорить остаться и никуда не идти не выйдет, а минхо не видно почти неделю (хёнджин все думает о том, как вытащить его из квартиры и с работы, но дальше мыслей попросту не заходит). — так почему вы тоже, — чанбин наконец оживает, садится как будто даже с более прямой спиной, — думали о себе, а не о нем, если знали? хёнджин подавляет в себе желание спросить «ты совсем дурак?» и сказать «нет, ты не понимаешь» — и на это молчит, что чанбин принимает за возможность продолжить: — почему ты ему не помог? правду хёнджину слышать неприятно; правду, о которой он думает несколько раз на дню сам — особенно. на языке вертится горячее и острое «пытался помочь другому», он неосознанно особенно заметно колеблется, у чанбина глаза пока что на месте — поэтому он упирает взгляд в хёнджина, но тот успевает его перебить (единственным, в чем он уверен): — я здесь ради феликса, — чанбин ни черта не понимает, но не переспрашивает, — чан — проигрышный вариант, мы это уже проходили. хёнджин ждет, пока чанбин как-то неуверенно и задумчиво кивнет. для него расставание минхо и чана — загадка дыры, жака фреско и еще какого-нибудь неизвестного страшного бога, просто потому что он не понимает предел глупости, который они пересекли (хёнджин — да, потому что у него есть феликс). глаза у чанбина все так же есть, минхо от чана при первой же возможности смылся, они все понимают это как само собой разумеющееся (кроме, может, чонина, и то просто потому что он ничего не знает). — справедливо взваливать это на чонина? — у хёнджина тон жесткий и уверенный, а внутри — одна дрожь (по взгляду чанбина кажется, что он видит и ее тоже), — ты знаешь, как он любит минхо. если узнает хоть что-то лишнее, сбросится со скалы и мы его не найдем. на кухне почти минуту тихо и до жути душно и пахнет кофе — хёнджин купил недавно вкусные ароматические палочки, которые хочется сейчас выбросить из окна семнадцатого этажа. — может, хан-и? — чанбин поднимает на него глаза, — хочешь впутать еще и его, чтобы они с чонином на пару оказались утопленниками из пусана? — не добавляет «ты же видишь, как джисон на минхо смотрит», но оставляет очевидным — чанбин может продолжить сам. хёнджин даже не заикается про феликса, а чанбин как будто и не замечает вовсе в своем немом противостоянии с самим собой. — ты знаешь — ему нужен тот, у кого в голове, как у него самого, не такой бардак, — синоним «сильнее, чем он», но хёнджин оставляет чанбина додумывать самому. чанбин молчит почти пятнадцать минут — хёнджин успевает поставить кипятиться чайник заново, проверить телефон и действительно в плотный пакет завязать ароматические палочки, приоткрывая окно. все вокруг как будто так же плывет и немного потрясывает — но уже до ужаса все равно. — уйди до того, как придет феликс. — хёнджин, — тон чанбина ему очень не нравится, — ты здесь ради феликса или феликс ради тебя? он уходит, не дождавшись ответа. холодный осенний ветер вместе с приятным и мягким запахом кокоса приносит феликса после танцев — он широко улыбается хёнджину и тянется обниматься, только-только скинув на вешалку длинное белое пальто. кроме белого у него, кажется, еще есть красное, которое они покупали еще с минхо когда-то очень давно — память неугодно подсказывает — вероятно, только оказавшись в «цветнике». хёнджин видит феликса в нем донельзя редко — у него гардероб незримо делится на рабочее и не- и никогда не смешивается, а белый цвет ему слишком нравится. хёнджин дышит нежным кокосом и отдыхает от кофе, из-за которого разболелась голова, и осторожно целует феликса куда-то в скулу, так и не двигаясь из коридора ни на шаг никуда, а на взгляд с застывшим вопросом просто говорит: — в театре завал перед выступлением, — и феликс холодной после улицы щекой прижимается к шее — контраст очень приятный. насколько же для феликса невыносимо быть нетактильным (хёнджин старается возместить за всех и все, что он в теории может потерять, про себя проклиная его клиентов). красивый воротник рубашки хёнджина щекочет феликса, и он как-то особенно тихо, почти неслышно, смеется, прежде чем оставить невесомый поцелуй на шее и отстраниться, все же проходя по коридору на кухню. хёнджин не сможет ответить чанбину, наверное, никогда.