nepenthe

Nepenthe Джордж мечется из угла в угол, не находя успокоения с того самого дня, когда Ровена оставляет ледяной поцелуй на его щеке и без слов аппарирует в неизвестное направление. Джордж отворачивается только на секунду, и вот ее уже нет, и ему только остается глотать воздух, насквозь пропитанный мускусом и имбирем. Ровена не плачет, она никогда не плачет, и от этого у Джорджа что-то раздирается в груди. Он не уберег ее от боли, он не дал той защиты, о которой она умоляла Небеса каждый вечер и каждый день. Наивный, глупый Джордж, ты, видно, решил, что любовь защищает от всего и не взял в расчет смерть — от нее редкий меч защитит. Джордж не находит себе места и только каждую минуту смотрит на часы, где стрелка Ровены замерла на «Холодной Швеции». Швеция сейчас и впрямь самое холодное место; то ли из-за ветров, которые сбивают с ног, то ли из-за наледи, которая сковывает сердце Ровены с каждой минутой все больше и больше. Джордж двигает стрелку часов поближе к «Норе», но та застывает на отметке холодной страны и не двигается ни на миллиметр. Джорджу хочется взвыть от той боли, которую он не может взять на себя и спасти Ровену. Джордж не знает ничего о проникающем в вены ужасе, не знает о томительном ощущение безысходности; он ничего в этом не понимает. Вся его жизнь — это фейерверк красок и желаний, и теперь он хоть в кости разбиться может, но Ровене помочь не получается. Он любит ее; в эти минуты, когда ее рядом нет, когда ей больно и одиноко, когда она далеко от него, чувство буквально врезается в него. Он любит Ровену Мур, а ничем помочь не может. Хотя нет, вот она безысходность; холодная, склизкая, и если Ровене сейчас хуже во сто крат, то он будет рядом с ней. Джордж предупреждает о своей поездке только Фреда, и тот понимающе хлопает его по плечу, но когда он уже собирается исчезнуть с громким хлопком, в зал «Норы» кто-то аппарирует, и братья с готовностью выставляют палочки, чтобы отбить неожиданную атаку. Первым ее убирает Джордж. Что-то знакомое чудится в глазах женщины, так неожиданно появившейся в гостиной; что-то знакомое в больших глазах, в повороте головы и в слабом мускусном запахе. Луиза Мур. Горе не сломило ее, и теперь всем становится понятно, откуда у Ровены и такие тонкие запястья, и такая белая кожа. Она смотрит грустно, немного устало, и, тем не менее, безошибочно определяет Джорджа и жмёт ему руку. Обнимает Молли, Артура — оказывается, они когда-то были знакомы, и все смотрит внимательно на Джорджа; в глазах, подернутых серой печалью, внезапно проскальзывает что-то похожее на лукавую усмешку. Это Джордж Уизли, мальчик, по которому Ровена Мур сходила с ума два первых курса, а потом полюбила. Мальчик, который любит Ровену так, как Луиза могла только представлять в мечтах для своей дочери. Никто участливо не расспрашивает Луизу, только твердо обнимают и желают побольше сил. Наливают ароматный чай, приносят печенье и оставляют с Джорджем. Тот не смущается, только серьезно смотрит на миссис Мур, готовый выполнить любую просьбу. — Миссис Мур, — начинает Джордж. — Пока все это не случилось, я хотел просить руки вашей дочери. Возможно ли, что… — но Луиза жестом его останавливает. — Ты ей нужен, Джордж. Даже я не в силах ей помочь, у нас, к сожалению, одна боль на двоих. Ты ей нужен сейчас. Джордж молчит, а потом берет руку Луизы в свою и твердо произносит: — Я буду рядом, пока я буду нужен. Да если и не буду, не оставлю ее. Видите ли, в чем дело, я люблю Ровену. — Я знаю. — спокойно кивает головой миссис Мур. — Поэтому и не протестую, что она тянется душой сюда. Там, — она смотрит куда-то вдаль, и Джордж узнает этот остекленевший взгляд. — Там сейчас для нее слишком много боли. Хоть это и ее дом. — «Нора» будет и ее домом тоже. — тихо бормочет Джордж, понимая, что о таком думать сейчас — кощунство, хотя когда, если не в эти дни, Ровене нужно его плечо? — Позже, обязательно позже. — шепчет миссис Мур и аппарирует, не попрощавшись. Никто не обижается. Ровена появляется на следующий день, когда все завтракают; появляется очень деликатно, так, что ее присутствие ощущает только Джордж и бросается на второй этаж, к себе в спальню. Ровена стоит около окна, тонкая, хрупкая, и ее белизна бросается в глаза еще сильнее. Страшно представить, какие кошмары раздирали ее с утра до ночи. Он застывает в дверях и смотрит на миниатюрную фигуру, которая напоминает ему статуэтку — одно неверное касание, и она разобьется. — Здравствуй, Джордж. — обычно глухой голос звучит так пронизывающе, что Джордж вздрагивает; он убьет Малфоя за то, что тот сделал с его Ровеной. — Я не хотела мешать. Всего шаг требуется для того, чтобы оказаться рядом с Ровеной, но та натянута как струна и не подпускает к себе даже близко. Джордж все понимает, и только осторожно кладет руку ей на плечо; Ровена вздрагивает и поворачивается к нему. Он видит себя в отражении ее зрачков; он видит, какие темные круги залегли под ее глазами, но не смеет коснуться ее щеки — она не позволяет. Джорджу остается только крепче сжимать ее руку и молча говорить, что он ее любит. — Ты не помешала; пойдем на завтрак. Ровена дергается, словно от боли, и Джордж понимает, что предлагает ей посмотреть на полную, счастливую семью — дурак, идиот! — Или давай лучше здесь. Я сейчас приду. — Нет. — Ровена силится улыбнуться и трет глаза; последнее время там слишком сухо и больно. — Пойдем ко всем, а то неудобно. Джордж кивает и берет ее под руку. Они спускаются, и лестница кажется ему слишком короткой, он не успевает найти ни одного пролета, чтобы остановиться, обнять и посмотреть Ровене в глаза — сказать, что он ее любит, что возьмет часть ноши на себя. Ровена спускается неумолимо. Ровена спускается через ступеньку. Вся семья встречает Ровену так, словно она никуда не уезжала — все спокойно стучат тарелками, передают овсянку, шуршат газетой — это была единственная просьба миссис Мур; чтобы ее девочка чувствовала себя, как дома, а не как в вечной тени скорби. Ровену усаживают за ее привычное место, рядом с Джорджем, и, пока ее никто ни о чем не спрашивает, он сжимает ее руку и чувствует только легкое похлопывание — конечно, Ровена справится со всем сама, но больше всего ему хочется расколоть ту наледь, что сковывает ее до костей; чтобы Ровена выплакалась и отдала хоть сколько-то боли ему. Но Ровена только старается улыбаться, поддерживать беседу; она кивает и поддакивает и обрубает все возможности ей помочь. Фред смотрит на Джорджа, но тот только хмурится и смотрит в окно. Тут поможет только время. Он готов ждать, сколько потребуется. Ровена живет в «Норе» неделю, ровно семь дней; Джордж знает, что она считает дни, потому что видит, как она зачеркивает красным цифры в календаре. Ей сложно, тоскливо, и все это она прячет в себе, а Джордж не может настоять на том, чтобы она рассказала ему свою правду. Ровена каждый вечер сидит в гостиной; мотает шерсть, складывает газеты и старается улыбаться. А Джордж каждый раз сдерживается, чтобы не крикнуть: «Ровена, не надо». Он знает, он видит в каждой судороге бровей, в каждом сжимании губ, в каждой вымученной улыбке, что Ровене плохо. Что его Ровена страдает. А Джордж всегда рядом, чтобы подхватить, когда она покачнется; чтобы пойти за ней туда, куда она каждый вечер отправляется одна; чтобы обнять на ночь и следить всю ночь, нет ли тревожных криков из спальни за стенкой, ведь Джинни спит так крепко, что ее даже гроза не разбудит. Он каждый раз подходит к двери комнаты, где Ровена живет с Джинни, и каждый раз Молли манит его за собой, не давая постучать, гладит по щеке и шепчет: «Еще не время». Джордж готов ждать, ему ведь не для себя все это надо, он просто боится, что в один день он откроет дверь, а в комнате не будет Ровены, только ее неуловимый аромат мускуса и имбиря. Надо набраться терпения, Джордж. Ровена не выдерживает. В один день она отлучается во время ужина на веранду. Ровена говорит, что идет за цветками липы, но Джордж прекрасно знает, что те отцвели, и липа только помахивает своим зеленым опахалом, не сбрасывая свои сладкие листья на землю. Ровены нет три минуты, и Джордж выскальзывает за ней на веранду. Она плачет тихо, прислонившись к поручням, и Джордж чувствует, с какой стороны у него сердце — сейчас там что-то выжигают каленым железом — и подходит к ней. Ровена плачет так незаметно, что можно подумать — это шуршание кролика под ступеньками — и от этого еще горше. Он не помнит, как обнимает ее, как прижимает ее к себе, как осыпает поцелуями; Ровена бьется, словно птица в клетке, и Джордж целует и горячий лоб, и мокрые щеки, и слишком побелевшую за это время шею, и Ровена успокаивается. Она обнимает его, и внутри Джорджа что-то расцветает; хорошее, приятное; он понимает вдруг, что готов нести ответственность за нее хоть всю жизнь. А иначе все бессмысленно. Она шепчет ему про боль, про потери, и он гладит ее по волосам, забирая часть этого ужаса на себя. Ровена тихо всхлипывает, когда он накрывает своим одеялом; кровать Фреда немного шире, но Ровена резко мотает головой, и Джордж без лишних слов укладывает на свою кровать. Он собирается уйти в гостиную, чтобы лишний раз не тревожить ее, когда Ровена берет его за руку и просит остаться. — Полежи со мной. Пожалуйста. Он ложится к ней и осторожно обнимает. Ровене нужны объятия, как никогда. Она прижимается щекой к его руке, и объятия становятся крепче и теплее; ей хочется прижаться к нему до боли, чтобы почувствовать все, чтобы понять — она жива. Они долго лежат, Джордж только замечает, что на небе всходит луна — серебряная и немного призрачная, она заглядывает сквозь тюль в открытое окно и ложится на лицо Ровены. — Прости, что избегала тебя. — Не надо. Я все понимаю. И я никуда не уйду. Он обнимает ее еще крепче, и они засыпают; все замирает как в замедленной съемке, и на них нисходит спокойствие. Пока они друг у друга — все будет хорошо. *** Джордж строго-настрого запрещает Ровене вступать в битву, оставляет ее дома, даже хочет привязать невидимкой, пока она спит, но только смотрит на то, как мерно вздымается ее грудь, пока его Ровена спит и видит хорошие сны, без кошмаров. Ровене хорошо, тепло, и она никак не отпускает его руку. — Все будет, все будет хорошо, дорогая Ровена. Она ворчит, переворачивается на другой бок; сновидения все еще запутывают ее с ног до головы, но когда она слышит слабый хлопок аппарации, то вскакивает с кровати. Джордж ушел; но куда же он ушел? Ровена сжимает голову — после сна там белый туман, которого раньше не было никогда — и она не помнит ничего, все будто ускользает от нее. «Сладкие сны» Джорджа Уизли всегда действуют очень метко, только вот против любви они проигрывают. Ровена вспоминает, хватает за хвост ускользающее воспоминание — вот оно, вот последние слова, которые она слышала; что же! Осознание обрушивается на нее грузом, от которого подгибаются ноги. Джордж ушел на битву. Ее Джордж ушел на кровавую битву, и не позвал ее. Ровена не злится, на это будет достаточно времени, когда они вернутся целыми и невредимыми, а сейчас Ровена просто берет палочку и спокойно произносит заветные слова. Летящие камни чуть не сбивают ее с ног, и пепел, смешанный с каким-то терпким запахом, пробивается ей в нос. Она едва успевает взмахнуть палочкой, и булыжник взмывает в воздух и падает на какую-то личность в темном. Пожиратели. Нет, дорогие господа, Ровена Мур вас не боится. Она вас ненавидит, и этой минуты мести она ждала слишком долго, чтобы просто убегать с криками о помощи. Вдох-выдох, и на третий раз Ровена распрямляется под сильной вспышкой света, которая защищает ее от всего. Эдда всегда говорила, что будет ее защищать до последнего. «Вот и проверим, бабушка». Где Джордж; где Джордж? Неприятные мысли путаются в голове, выводя за собой только одну и ту же фразу. Ровена понимает, что если она не увидит рыжие всполохи, не почувствует рядом с собой мяту и порох, все станет бессмысленным. Где ее Джордж? Она бежит по каменным коридорам, когда слышит крики о помощи и останавливается около маленького мальчика. У него задета нога, и кровь вдруг кажется ей такой ужасной, что невиданное прежде ей чувство ненависти затопляет все вокруг. Они посмели поднять руку на ни в чем неповинного дитя; они еще ответят за это. Она бинтует наскоро рану и аппарирует с ним в больничное крыло. А потом снова все начинается по кругу. Снова Пожиратели, снова сноп искр, и какое-то странное, исступленное отчаяние, которое заставляет ее бежать все дальше и дальше и чаще выкрикивать «Экспеллиармус»; она обязательно справится, она обязательно найдет Джорджа. Когда к ней заходят со спины, осеняя ее черным сиянием, и последняя мысль проносится, как жаль, что она так и не предупредила родителей, куда она пошла; как жаль, что она так и не нашла Джорджа, Ровена внезапно слышит знакомый, любимый и такой возмущенный голос: — Ровена! Что за самовольство! Я же оставил тебя в «Норе»! — Напоив меня своими настойками?! Джордж крепко обнимает Ровену и усмехается; эта упрямая девчонка все равно бы поступила по-своему. Небеса, он представить не может, что будет делать, если потеряет ее. — Ты со мной, хорошо? Ровена кивает и сжимает его руку в своей; вдвоем им ничего не страшно. Они бегут вместе, отбиваясь и отбивая, и впервые Ровене нисколько не страшно. Джордж тут, значит, с ней все хорошо. Когда им ставит подножку, Ровена кривится от боли и вскидывает голову. Гадкая усмешка Малфоя-старшего пропадает тогда, когда он видит Ровену и стоящего позади нее Джорджа. Он видел за эти сражения достаточно боли, страха, корчащихся от мук людей, но что-то неприятно леденит его сердце, когда он видит холодную ненависть, перекрывающую все страхи. Ровена Мур; это в ее бабушку он нечаянно попал Непростительным. Люциус знает силу мести; знает, что это желание может поднять с колен даже тяжело раненного. Ровена Мур убьет его за Эдду, а Джордж Уизли убьет его за Ровену Мур. Люциус Малфой проигрывает по всем фронтам, а когда Ровена внезапно прижимает свою палочку к его горлу, а Джордж отбрасывает какого-то приспешника заклинанием, и мрачно становится за его спиной, он вспоминает, сколько всего хорошего он сделал за все свою жизнь. Мало. Оказывается, катастрофически мало. — Внучка Эдды Нильсе? Приятно. Ровена молчит, и только искры горят около лица Люциуса. — Я не хотел ее убивать! Это вышло случайно! Пожар разгорается все сильнее, и единственное, что он видит — безучастное лицо Ровены Мур, кроткой и спокойной девушки. Когда-то бывшей такой. — Она сама попала под комбинацию! Ровена мешкается — слишком больно — и Люциус было пытается выбить у нее палочку, однако палочку выбивают у него, и в рыжих волосах он узнает одного из близнецов Уизли, этот — Джордж. — Не смей ее трогать. Этот тоже не кричит, а только чеканит фразы. Кто же мог знать, что война превратит этих дрожащих сусликов в воинов. Малфой ставил сто галлеонов, что те и минуты не выдержат и проспорил. Надо будет не забыть отдать долг. — Это мой отец! А это уже Драко Малфой. Ровена отстраненно видит, как он смотрит на нее зло, испуганно, но не смеет подойти — Джордж встает перед ней живым щитом, а пойти против него Драко боится. Это его отец, забавно. Забавно и то, что Ровена не может лишить его жизни, хотя, казалось бы, вот он перед ней. Но тогда она станет таким же, как он. — А это была моя бабушка. Голос Ровены не дрожит, она научилась не показывать слабину, она только молится, чтобы Джордж понял ее молчание, и он правда понимает и слышит ее безмолвный крик. — Не надо марать руки о него, Ровена. Он кличет помощников, и те забирают Малфоев под конвой; для них уже все закончено, а у Ровены вдруг подгибаются ноги, и она садится на холодный пол. Джордж обнимает ее, и Ровена с удивлением замечает, что по щекам у нее катятся слезы — грязные и немного колющие. — Я не смогла его убить, Джордж. — Если бы ты это сделала, не простила бы себя. — Ты меня слишком хорошо знаешь. Она всхлипывает, и сильнее закутывается в объятия. Определенно, этот коридор ей знаком. Когда-то она уже была здесь, тоже ночью, тоже с тем, кого она любила. — Помнишь, когда ты спас меня от Филча? Джордж хмыкает и мотает головой. Ровена знает, что он улыбается. — Я тогда так долго сидела около Зеркала Желаний, что совсем позабыла о времени. — И что же ты там видела? — Родителей счастливых, меня великим ученым.- Ровена молчит. — Тебя. Ты обнимал меня. Джордж поворачивает ее к себе и долго смотрит; там столько боли и тревоги, что Ровена с трудом сдерживает слезы. — Я люблю тебя, Ровена. — Я люблю тебя, Джордж. Слова любви звучат по-особому странно среди грязи, крови, свистящей погибели; среди войны, и все равно Ровена готова шептать их каждую секунду, потому что никогда раньше они не звучали более пронзительно. Они снова разделяются; он бежит направо, она бежит налево; они отражают вспышки света, и Ровена вдруг обнаруживает в себе такую звериную ярость, что из груди у нее вырывается крик. Пожиратели, те, кто все испортили, сломали, они и сейчас надеятся на победу, и Ровена с новой силой размахивает палочкой, сыплет снопьями, да так отчаянно, что близнецы на минуту с восхищением замирают и пытаются узнать в этих медных всполохах их скромную и тихую Ровену. Ровена слышит голос Фреда за собой, слышит, как Перси, как и всегда немного пафосно, шутит, а дальше кто-то толкает ее наземь, и резкую боль заглушает грохот, бьющий по перепонкам. Но когда в тишине раздаются всхлипы Рона, и она видит побелевшего Джорджа, Ровена понимает, что это конец. Наступила тишина. И теперь говорить «Только держись.» настала очередь Ровены. *** Джордж не появляется в «Норе» с того дня, как прошла битва. Сначала он появился дома, однако когда увидел пустой стул Фреда, то поставил тарелку и сказал, что подождет, пока придет брат. Тарелки упали из рук Джинни, а Джордж взглянул вдруг на свою семью так, будто видел их впервые. А потом исчез. Молли плачет, Артур хмурится, а Гермиона постоянно шепчет, что Джордж — эгоист и не думает о семье. Шепчет, пока Ровена ее резко не обрывает и не советует получше следить за своим языком. Многие удивленно на нее смотрят, но не противоречят; понимают, что она Джорджа знает лучше чем кто-либо, а потому даже не суются с советами. Ровена знает, где Джордж. Знает, но старается не появляться, пока ему это не будет нужно. Ровена знает, что такое тоска; знает, как раздражают люди, их будничные разговоры. Ведь как они могут обсуждать свой завтрак, когда чья-то жизнь разрушена? Ровена все это знает по себе, а потому аппарирует в Косой переулок через два дня. Все разрушено, и «Вредилки» зияют полупустой крышей. Ровена знает, что Джордж там; она чувствует родную мяту и любимый порох и поднимается по щербатым ступеням туда, где она нужна. Джордж не сойдет с ума, но может покалечить себя от горя. Когда-то он спас ее от той пучины безумия, в которую засасывала ее смерть Эдды, теперь же пришла ее очередь. Ступеньки опасно скрипят под ногами, и в квартире слышится какой-то шум — ее наверняка услышали — а потом Ровена видит шатающегося Джорджа, растрепанного, хмурого и такого несчастного, что Ровена сурово сводит брови, чтобы только не расплакаться. — Кто бы там не был, уходите. Убирайтесь, слышите! Ровена не собирается следовать приказу, и только быстрее взбирается по лестнице, оступаясь и переступая через ступеньку. Она нагоняет Джорджа и поворачивает его к себе. Он брыкается, пытается вырвать руку, но потом смотрит на нее долго-долго и, кажется, узнает. — Ровена… — произносит он, и его руки безвольно повисают вдоль тела, словно он — марионетка, человечек на шарнирах. Он обнимает ее, словно маленький ребенок, и в этих объятиях ищет защиты, успокоения; он ждет, что все это окажется только сном, а когда он откроет глаза, Фред будет рядом с ним и усмехнётся: «Ну и разнылся, ты, братец!»; но Фред не усмехается, а только смотрит на него безмолвно из зеркала. Единственный близнец Уизли подходит к стеклу и водит рукой по тому, кто стоит за ним; по его глазам, по рту, по волосам — Небеса, это он сам или же его брат? Джордж бросает пустую бутылку, и зеркало разбивается на осколки, потом еще одно, и еще, и рыжие всполохи множатся, множатся и хохочат; хотят довести его до безумия. А ведь грань неведения так близка — просто перешагни черту и готово. Ровена. Ему нужна только Ровена. Она ведь была тут, около него, рядом с ним. Ему слишком сильно надо почувствовать ее руку; если она будет рядом с ним, то он не перейдет эту черту. Ровена находится и не дает перешагнуть черту. Она позволяет ему разбить зеркала, дает ему накричаться вволю, но когда тот подносит осколки к своему лицу, то мягко заводит руки и подводит к дивану. Джорджу надо поспать, иначе он сойдет с ума. Ровена заглядывает ему в глаза и вместо небесной лазури видит только серые облака. Ничего, бури бывают, но потом обязательно проходят. Она будет с ним, пока не забрезжит неясный рассвет. Ровена капает ему настойку пустырника и со спокойствием замечает, как он закрывает глаза — сегодня в его снах все будет застелено темнотой; сегодня к нему не будут мерещиться рыжие всполохи, так похожие на него самого. Ровена долго сидит около него, сжав его руку в своей, и когда слышит ровное дыхание, хочет выпустить, но Джордж шепчет ее имя, и пока он не видит, она быстро стирает невовремя подступившие слезы и наклоняется к нему. — Что, дорогой? Джордж смотрит на нее, долго, пристально; пелена первого безумия спадает, и он узнает ее. Ровена видит мелькающую любовь; понимает, о чем он хочет ее попросить и пристраивается рядом с ним под плюшевым одеялом. Кольцо ее рук не такое сильное, какое было у Джорджа, когда он обнимал ее, но Ровена изо всех сил прижимает его к себе и чувствует прерывистое дыхание на своей шее. Ничего, похлопывает она его по плечу, ничего; любовь позволяла переживать и не такое; они справятся. — Не уходи. Пожалуйста. — Я никуда не уйду. Они лежат, а в разбитую крышу падает стекляшками дождь. Осталось совсем немного минут для наступления нового дня, и когда через серые облака неясно просияет солнце, все станет немногим легче. Они поймут, что они сами живы и невредимы; что их жизнь — не фатальная ошибка, а новый шанс. Им повезло. Через дырку капает дождь, но Ровена не отворачивается, а только накрывает получше Джорджа, чтобы холодные капли не разбудили его от целительного сна. Он не эгоист. Ему просто очень больно, и нет сил об этой боли рассказать и взять на себя чью-ту еще. Он обязательно с этим справится, и в один день узнает в зеркале на стене себя. Ровена целует его в лоб и переводит дыхание. Она обещала Фреду и сдержит слово. *** На следующий день Джордж встает чернее тучи и только неотрывно смотрит в окно. Но Ровена не протестует и превращается в невидимку, напоминая о себе только слабым мускусом, который Джордж вдыхает каждые полчаса и напоминает себе, что он-то живой. Она тихо ходит по квартире, протирая полы от насевшей пыли; затыкает дыры откуда-то взявшейся паклей и не трогает ничего, что связано с Фредом. Джордж равнодушно смотрит на то, как перед ним сама по себе материализуется тарелка с супом, и слышит тихий голос: «Пожалуйста, поешь.» Джордж послушно не понимает, что ест и только думает, почему не он оказался тогда рядом с той стеной; почему не заменил Фреда, или не исчез и вовсе вместе с ним. Джордж понимает, какую эгоистичную чепуху он несет, когда Ровена собирает осколки и вдруг слышит произнесенные им слова. Он-то думал, что говорит в пустоту. Осколок впивается в кожу Ровены, и она с удивлением смотрит на то, как кровь падает на ковер. Джорджу хотелось бы быть на месте Фреда; Джорджу хотелось бы не быть. У Ровены что-то колет в районе сердца, да так сильно, что она тихо охает и оседает на пол, не замечая недоуменного взгляда. Ей бы только дойти до ванной, отсидеться и перестать представлять, что там около стены мог бы быть Фред. Дорожка из кровавых капель отрезвляет Джорджа не хуже подзатыльника, и когда замедленные кадры с побелевшей Ровеной, складываются в единый пазл, он едва успевает дать себе по лбу и добежать, прежде чем дверь закроется и скроет его Ровену. Болван, какой же он болван! Говорить такие слова той, которая не отходит от него ни на шаг; которая, к удивлению, любит его, ведь, по мнению Джорджа, любить его за такие идиотские поступки очень и очень сложно. Он бросается то на кухню за полотенцем, то в аптечку за йодом и успокоительным, и застывает в нерешительности перед ванной. Ровена тихо плачет; слезы темными пятнами ложатся на синий свитер, но она их не смахивает, и только пытается вытащить стекло из руки, что, оказывается, достаточно трудно, когда в глазах соленый туман. Джордж ругает себя последними словами и осторожно берет ее руку; стекляшка, к счастью, ушла не так глубоко, и каждый раз, когда Ровена дергается и шипит, Джордж сам готов вогнать себе тысячу стекол, чтобы она страдала не одна. Он целует пораненную руку; целует сотню раз, притягивая к себе, пока Ровена не оказывается так близко, что поцеловать ее саму оказывается самым логичным решением. — Прости. — Бывает. Она и не думала, что ее могут целовать вот так, ища спасение, и спасаясь самой. Она и не знала, что это было нужно и ей самой — чувствовать горячую волну, обволакивавшую полностью; ощущать то, как его руки обвивались вокруг нее и понимать, что ей ничего не грозит, пока он с ней; чувствовать его губы на своих — требовательный, горячий и немного горчащий поцелуй. Все это как-то слишком сильно кружит голову и заставляет забыть обо всем, что творится вне этой небольшой квартиры. — Прости меня. — бормочет Джордж, не выпуская из объятий, словно боясь, что Ровена куда-то снова исчезнет. — Я понимаю. — Ровена целует его в лоб, и Джорджу снова становится легче. — Думаешь, я эгоист, если оставил родителей? — спрашивает Джордж после долгой паузы. Ровена знает, что говорить чистую правду, которую все так хотят вдолбить Джорджу в голову, сейчас нельзя. Потому что в сущности это и не правда вовсе. Джордж потерял половину себя, и никто не может ожидать, что он вскинет голову и скажет, что у него все хорошо. Потому что Джордж смотрит на нее с такой мольбой и таким доверием, что его нельзя ранить и добить. — Ты не эгоист. — она приглаживает его сбившиеся волосы. — Ни в коем случае. Но ты нужен сейчас своей маме. — Ей нужен я? — Ей нужен Джордж Артур Уизли, ее сын. Джордж смотрит на нее, и что-то меняется у него в глазах, какая-то занавесь падает, и небесная лазурь слабо просвечивает сквозь тучи. — Я пойду. — твердо заявляет он. — Я пойду, если пойдешь со мной. Ровена кивает головой и наспех обнимает его. Надо еще много успеть до приезда к Молли. *** Молли ее успевает поблагодарить Ровену, когда та аппарирует в «Нору» вместе с Джорджем, только тихо обнимает и по ее просьбе переносит обед в гостиную; там Фред бывал не так часто, и насиженный угол не так бьет в глаза своей пустотой. Ровена не старается никого развеселить; не старается делать вид, будто ничего не произошло — она спокойна, достаточно сурова для этих дней и каждый раз оказывается с Джорджем, когда он дергается, увидев свое отражение, и каждый раз ее рука оказывается с его в нужный момент. Она не следует за ним тенью, понимает, что ему нужно поскорбеть в одиночку, и уходит сразу, увидев знакомую тень на его лице. Это значит, что Джорджу необходимы те пятнадцать минут, в которые он осознает, что теперь он единственный близнец. Ровена уходит в гостиную и ждет до полуночи, пока не заслышит тяжелые шаги, раздающиеся по ступенькам. Потом она аппарирует в свою комнату и не засыпает, пока не услышит, как кровать в соседней комнате не прогнется со скрипом. Только тогда она закрывает глаза и забывается дремотой. В один вечер Ровена не успевает аппарировать, как к ней на колени ложится Джордж и накручивает ее выбившийся локон; в свете лампы ее волосы кажутся такими медными, переливающимися, и Джордж с наслаждением вдыхает знакомый запах мускуса, соли и имбиря, когда замечает, как подергивается судорогой лицо Ровены. Не один потерял дорогого человека, а со своими горестями, он совсем забыл о потере Ровены. — Напомни мне изобрести духи для тебя. — шепчет Джордж, играя с ее локоном. — Обязательно. — Они будут пахнуть дождем, мускусом и гвоздикой. — Отличная идея. — шепчет Ровена. Джордж вдруг понимает, что готов поделиться с ней своей давней тревогой, которая разъедает его изнутри. Ему даже страшно произносить это вслух, вдруг кто-то скажет, что он предал брата, но с каждым днем он чувствует, что этот балласт утягивает его все дальше и дальше за собой. Ровена его поймет; она одна его не осудит. — Ровена, я хотел тебе кое-что сказать. Ровена откладывает вязание и склоняет голову набок — она готова выслушать все его переживания. — Как ты думаешь? — начинает Джордж, но останавливается. Даже произнести вслух эти слова кажется кощунством. Но Ровена спокойно и ласково смотрит на него, и он решается. — Как ты думаешь, это не будет оскорблением по отношению к Фреду, если я когда-нибудь решусь открыть свой магазин? Ровена смотрит на Джорджа, и тепло вперемешку с болью переполняют ее. Бедный ее Джордж; сколько он перестрадал, передумал, чтобы только позволить себе задать этот вопрос. Чтобы только не осквернить память. — Нет. — Не подумай, — глухо говорит Джордж. — Не сейчас, сейчас я не смогу, хотя и позже не уверен… — Сможешь. — твердо говорит Ровена. — Сейчас тебе сложно это принять, но позже будет легче осознавать, что несмотря на вашу связь, вы были индивидуальными. Поэтому-то каждый и создавал нечто удивительное. И будет создавать дальше. — Жаль, что он этого не увидит. — Джордж изо всех сил старается скрыть боль, но не получается. — Увидит. Они же никуда не уходят, Джордж. — голос Ровены становится задумчивым, тихим; она снова смотрит туда, где все покрыто серой тенью. — Они все так же видят, слышат, просто невидимы. Но мы чувствуем их. Поэтому родственные связи не разорвать ничем. Джордж поудобнее устраивается у нее на коленях и пристально смотрит, как отблески огня играют у нее на ресницах. Он любит свою Ровену Мур, но почему-то ему кажется, что он скоро ее потеряет. *** Когда на Джорджа накатывают дни темной тоски, он трансгрессирует в неизвестном направлении. В одиночестве. И постоянно он чувствует, будто что-то защищает его, словно чья-то рука уворачивает его от всех сточных канав, смягчает пронзительный свет огней, но когда он оборачивается, то никого не видит. Только пустота. Джордж предпочитает думать, что за ним приглядывает Фред. Каждый раз, когда Джордж трансгрессирует, Ровена надевает плащ-невидимку и следует за ним. Не потому что не доверяет, а потому, что не хочет потерять его в случайном несчастье. Она приглушает свет фонарей, чтобы те не били ему прямо в глаза и подхватывает, когда его мотает из стороны в сторону. Он ей слишком дорог. Когда Джордж возвращается, неизменно находит Ровену дома. Она подолгу смотрит в окно, наблюдая за тем, как капли на стекле обгоняют друг друга, стучит спицами и не спрашивает, куда он ходил, где был. Джордж садится рядом с ней, и ему хочется сказать так много, а получается так мало. Ровена смотрит на него ласково-ласково, и Джорджу кажется, что творится его ночной кошмар. Он не сможет быть без Ровены, но и не может быть с ней. Когда Ровена хочет позвать его на редкую прогулку, то застывает у открытой двери — Джордж сидит у зеркала и разговаривает с отражением. Об этом знает только она и вовсе не считает, что это нечто ужасное. Джордж еще научится жить в одиночку, а сейчас пусть хоть держится за иллюзорную надежду. Она хочет уйти и подождать его в гостиной, но вдруг слышит свое имя и останавливается; слишком интересно. — Она мне очень помогает, Фред. Если бы не Ровена, я не знаю, как бы смог выжить. Ты говорил, что мы понимаем друг друга с полуслова, но сейчас… Никто так меня не понимает как она. Я никого не люблю так, как ее. — голос Джорджа обрывается, и Ровена заставляет стереть счастливую улыбку; это слишком неуместно в подобной ситуации. — Но я боюсь. Боюсь, что возненавижу ее. За то, что она всегда будет ассоциироваться с тем, что прошло; с той болью, которую я проживал. Это ужасно, Фред! Я люблю ее и знаю, что буду бояться ее возненавидеть! Ровена спускается очень тихо; она сама не понимает, как она может так тихо пятиться по ступенькам. Этого не может быть; это просто сон, Ровена. Тебе все это снится, сейчас ты позовёшь Джорджа, и все закончится. Ровена и правда зовет Джорджа, но когда видит его; точно такого же, который был минуту назад в своей комнате, который говорил те слова, ей кажется, что она сходит с ума. Да, определенно, она просто теряет рассудок, ведь так не может быть. Ровена изо всех сил трет глаза и смотрит на Джорджа, который заботливо надевает на нее плащ, выводит на прогулку и разговаривает так, будто ничего и не случилось. Но ведь ничего и правда не случилось. А что если притвориться? Ровена улыбается так, что скулы болят. Что если представить, что тех слов не было? Что она их не слышала? Что Джордж только любит ее? Он ведь сказал, что боится ее возненавидеть, да? Это же еще не значит, что он начал ее ненавидеть, да? Ровена трясет головой и что-то беззвучно шепчет; ей все начинает казаться таким смешным, забавным, что хочется хохотать, хохотать, до боли в горле. Она вдруг убегает от Джорджа, не слыша его воскликов, бежит, спотыкается, а потом садится на траву и смеется. Ровена Мур, ты же знала, что обречена. Ровена Мур, ты полная дура. Джордж несет ее на руках всю дорогу до дома, и не отпускает от себя весь вечер. Куда она, туда и он. На глаза Ровены опускается какая-то пелена, и он каждую минуту с тревогой смотрит на нее, однако Ровена безоблачно улыбается и кивает Джорджу. Конечно, все хорошо. Ровена думает, что то была просто ошибка, просто слова вылетели случайно; Джордж слишком много пережил, мало ли что он может чувствовать. Но когда в другой день Ровена снова хочет позвать его, она опять слышит это. Он боится, что возненавидит ее. Он боится, что будет вечно видеть в ней свидетеля трагедии. Теперь Ровена понимает, что значит «убийственные слова». Они врезаются в нее, оставляя кровавые следы, и Ровена с каким-то отстраненным удивлением смотрит на то, как изнутри все ломается с громким хрустом. Боли нет; остается только удивление, почему сердце ломают так долго и так оглушительно. Все звуки заглушаются только этим хрустом, а когда Джордж обнимает ее вечером в гостиной, Ровена зажмуривает глаза, так болят барабанные перепонки. Она не может сидеть в его объятиях и знать, что он ее возненавидит. Не может. Она не выдерживает. Кто же знал, что после отупения чувств, боль накатывает такой волной, что не хватает сил на слезы, и в сухих глазах горят невыплаканные соленые надежды. Она сжимается, закрывает глаза до цветных кругов и пытается вспомнить, когда ее собственная жизнь пошла с таким завидным успехом под откос. Джордж. Джордж. Джордж. Все зовется его именем, все посвящено ему, и если бы Ровене показали ее будущее, она все равно бы ничего не поменяла. От этого не легче; и кто сказал, что цветение принесет счастье кривому дереву? Боль становится невыносимой, когда посреди ночи она слышит голос Джорджа. Он что-то напевает, и Ровена чувствует, как ей внутри вырезают красивый узор с именем Джорджа Артура Уизли. Чувств нет. Слез нет. Есть только боль, которая занимает все пространство в Ровене, и ей кажется, что она, наверное, сможет с ней свыкнуться. — Ровена. — его тихий голос заставляет подбежать к дверке и остановиться на пороге. — Ровена, ты спишь? — Джордж вздыхает и наклоняется к замочной скважине. — Я такой идиот, Ровена. Я тебя люблю. В чем ты пытаешься себя убедить, Джордж, хочет крикнуть Ровена, но зажимает себе рот и возвращается обратно к постели; ложиться нет смысла. Дорогой, милый, Фред, ты сильно ошибался, когда говорил, что я буду нужна Джорджу. Ровена дожидается, когда часы пробьют три ночи, и весь дом погружается в крепкую дрему. Ровена не собирает чемодан, не пакует вещи; она только набрасывает брезентовый плащ и забирает миниатюру фотографии Джорджа. У его двери нет огня, и Ровена знает, как и чем рискует, но все равно тихо отворяет дверь и заходит в спальню. Джордж спит, закинув руки за голову, и Ровене кажется, что вот открой он сейчас глаза и спроси, что она делает тут в три ночи, она бросит все и останется навсегда. Но Джордж крепко спит, и, прежде чем хлопок аппарации отнесет ее к далеким льдам, Ровена легко целует его в лоб и шепчет: — Позови меня, когда я буду тебе нужна, Джордж. Цветению всегда свойственно заканчиваться, и кривое дерево не исключение.