Подснежник

Когда из яви сочатся сны, когда меняется фаза луны, Я выхожу из тени стены - веселый и злой. Когда зеленым глаза горят и зеркала источают яд Я десять улиц составлю в ряд, идя за тобой

Шли последние дни лета, жаркого и необузданного — такого лета, которое заставляло вспомнить о чем-то хорошем. Но ему на смену неумолимо надвигалась осень, и в воздухе уже витало что-то томное, пряное, золотое, но, безусловно, проходящее. Вечерняя влажность опускалась прозрачными сумерками на лондонский Сохо. Дрогнули, мигнули и ярко загорелись уличные фонари. Дороги заполнились кебами, а тротуары — молодыми разряженными повесами, ищущими развлечений в конце этого дивного теплого дня. Они прогуливались небольшими компаниями вдоль бесконечных уютно-пестрых вывесок и витрин, галерей, ресторанчиков, пабов, всевозможных известных по всему миру магазинов, музыкальных салонов и антикварных лавок. Все первые этажи зданий этого района были начинены увеселительными заведениями, ждущими тех самых праздных, состоятельных гуляк, готовыми с радостью принять их в свои объятия и опустошить тяжелые дизайнерские кошельки. Смех, свободные поцелуи, глянцевый блеск губ и ногтей, тонкие улыбки, взгляды с поволокой, дурман духов и слов. Очередной сладостный вечер в Сохо. — М-м-м... — заурчал от удовольствия Гарри Поттер, втягивая ноздрями душистый воздух и наполняя им легкие до предела — аромат игры и порока, роскоши и свободы. Он перепрыгнул через две ступеньки и бодрым шагом скользнул в веселую толпу праздной золотой молодежи. Гарри слился с ней в едином ритме, отчеканивая его своими возмутительно дорогими кожаными ботинками. Как всегда такими вечерами, веселый и возбужденный, он лавировал между цветущими, благоухающими юношами и девушками и предвкушал очередное небольшое приключение. Кредитка, очки, пакетик кокса, презервативы, сухие духи и сухая улыбка. Щелчок идеальных ухоженных пальцев, и весь мир у его ног. Любой, любая, любые... Что выбрать сегодня? Он мысленно улыбнулся. Теперь такая жизнь была для него привычна, желанна, осознанно выбрана. Гарри помнил отчетливо, как если бы это было вчера, а не два года назад, тот роковой разговор с друзьями. Тогда серой невзрачной тенью он в неряшливых спортивных штанах просиживал дни напролет на Гриммо 12, не зная, куда себя деть, терзаясь бесконечными мыслями о том, что мог сделать больше, раньше, быстрее, честнее, спасти тех, кого не смог спасти, изменить то, что никто не мог изменить. Он загнал себя в угол отчаянья, бессмысленного самоедства героического идеалиста, думающего, что все беды человечества происходят или произошли по его вине. Он чуть ли не по локоть сгрыз себе ногти, довел свое тело до болезненного истощения. Он почти не спал, не ел, ничего не делал, метался в клетке своего же разума, без конца перебирая в голове, как четки, прошедшие дни и мечтая вернуть то, что вернуть уже было нельзя. Ему, конечно, помогали, о нем заботились, его жалели, и ругали, и вновь жалели, но не могли помочь. Так было до того дня, когда к нему пришли с очередным визитом Гермиона и Рон, но не вдвоем, как это было чаще всего, а вместе с Джорджем. Джордж — бледная прозрачная оболочка самого себя. Джордж — вымученная улыбка. Джордж — бессонные ночи и вместилище одиночества, непереносимой тоски и боли. Джордж — тусклые отросшие пряди и бессмысленный взгляд. Джордж, как и Гарри, хотел вернуть то, что вернуть нельзя. В их разговоре не было шуток, ободрения, жалости. Как и не было, по сути, самого разговора. — Ты должен жить вместо них. За них. Ты должен помнить и отдаться жизни, познать ее. Ее и себя. Ты должен выйти отсюда, сбежать и найти новый путь, новый смысл. Не ради себя или нас, а ради них. Окунись с головой, утони, захлебнись и если сможешь... выплывешь вновь на новую землю, с новым сердцем и глазами, полными добра и радости. И там больше не будет слез, горя и сожалений, там будет только то, за что они все боролись, за что умерли, но до сих пор живут в нас, а мы подводим их. Как последние слабаки и предатели. Я полон горечи и ярости, но я не хочу, чтобы было так. Не хочу такого для себя. Для тебя. Я знаю, что Фред... — Джордж споткнулся об имя брата, как о невидимое препятствие, и после недолгой паузы продолжил: — И Сириус, и остальные — никто бы не хотел такого для нас. Поэтому... Поэтому я здесь и сейчас даю тебе слово, что выйдя отсюда, начну все заново. Нырну поглубже, узнаю, кто я и что могу один без... Без Фреда. И когда придет время, вернусь другим. И я хочу, чтобы ты сделал то же самое. Дай мне слово, как если бы ты дал его Сириусу, или Фреду, или родителям, что ты попытаешься изменить себя снова. Дай слово, Гарри, и пойдем отсюда. Прошло два года. Два года — как миг. Джордж сдержал слово, встал на ноги. Нет, он не стал прежним. Глаза его больше не искрились детской радостью и задором, руки не были ловкими и дерзкими, а голос звенящим, но он смог обнулиться. Стать новым. Сильным, собранным, успешным, с некоторых пор женатым и, в общем-то, счастливым. Иногда он составлял Гарри компанию в его загулах и каждый раз с усмешкой удивлялся, как по-разному они выполняли свое обещание, как до странного превратно воспринял его слова Поттер и как неудержимо он жаждал удовольствий и погряз в них, как Калигула. Да, так и было. Гарри с алчностью вгрызался в то, что многие называли пороком. Роскошь, мягкость, беспечная тленность каждого дня, клубок из тел и сладострастных стонов; белый снег порошков и красные реки старейших вин, золото, струящееся сквозь пальцы, оседающее засахаренной коркой на тонких губах, всегда теперь едва-едва улыбающихся, будто вот-вот рассмеются или, напротив, обрушатся проклятиями. Сдержанность больше не нужна — она ущербна. Гарри Поттер — он и алтарь, и божество, и подношение — золотой телец, персидский принц в алмазном песке — растягивал свое юное, великолепное тело на черно-бурых мехах, вплетая пальцы в чужие шелковистые локоны, даря боль и наслаждение. Понадобилось не очень много времени, чтобы он смог осознать свою привлекательность, свою красоту и мощь. Его любили, им восхищались. Им и его телом. Нахмуренные брови, выражение досады и надменности на худощавом загорелом лице, острые скулы, длинная шея. Такой мужественный и такой юный. Большие, кажущиеся неумелыми руки, которые на поверку оказались необычайно ловкими. Впалые щеки, выбритые до глянцевой гладкости, очертание носа, крупный тонкий рот — опасный. Глаза, необычайные своей живостью и цветом сочной молодой травы. Его постоянно растрепанные волосы, слишком длинные, как, впрочем, и ресницы, поджарые мышцы, но нежные движения, весь его облик... сталь в бархате. Его хотелось. Хотелось обнимать, ласкать, покрывать поцелуями. Он внезапно стал кровью, алым, густым, манящим падшим ангелом, из него сочилось желание. Желание удовлетворить любую свою прихоть, любой каприз, овладеть чем угодно и кем угодно, не прилагая для этого особых усилий. Долгий пристальный взгляд из-под черных ресниц, вскинутая бровь, легкий кивок, язык облизывает сухие губы — и вот уже под ним извивается очередное тело. Очередной, очередная — забывшие обо всем красавец или красотка, желающие отдаться так отчаянно, позволить ему все, прикоснуться, попытаться увлечь, заманить, обуздать, привязать, но... нет. Жажда сладости и вседозволенности влекла его вперед, заставляя не оборачиваясь выскальзывать из белых замаранных простыней, выходить в темноту ночи, вдыхая полной грудью душистый воздух Сохо. Машина, кожа сидений, нет сожалений, нет сомнений, нет прошлого. Только пульс жизни, этой ночи, этих губ и этого вкуса. Гарри неспешно шел по улице, думая начать свой вечер с открытия нового клуба на углу. Пара бокалов, приватный танец, блестки с аппетитных задниц танцовщиц, а после... Не стоит загадывать так далеко — кто знает, как оно сложится. Он свернул в проулок, где находился клуб, и уже слышал громкие звуки музыки, рвущейся из входа, и призывный смех черных лебедей — завсегдатаев всех вечеринок и приемов — белозубых, молодых, легкомысленных парней и их длинноногих моделей-подруг. Кого-то из них он знал, кого-то из них он драл, кого-то, возможно, собирался... Неоновые лучи рассекали беззвездное небо, дым окутывал всю улицу. Будет забавно... Раздался визг тормозов, и из-за поворота на огромной скорости выехала и пронеслась мимо Гарри серебристая "Maserati", обдав его фонтаном брызг из свежей лужи. — Мудила!!! — в ярости закричал Гарри, тут же мысленно подвергнув сволочь за рулем всем мыслимым проклятьям. Тончайшая шерсть "Burberry" мгновенно впитала в себя коричневую жижу, стекающую не только с пальто, но и с подбородка, со щек, оседая разводами на брюках и испорченном вмиг настроении. — Скотина! — бессильно огрызнулся Поттер, разворачиваясь и зло шагая в сторону дома, по пути не стесняясь понося отборной бранью незадачливого водителя. Огромный светлый лофт с панорамными окнами и приглушенным светом, дорогая мебель, мягкие ковры, неприлично широкая кровать в углу. Никаких стен, никаких запретов. Его новый дом как нельзя лучше олицетворял его новую жизнь, соответствовал его желаниям и потребностям. Гарри шумно хлопнул дверью и тут же швырнул неопрятной кучей на пол свое дорогущее, но теперь безнадежно испорченное пальто. Испорченное, как и его настроение. Он резким движением раскрыл дверцы бара и налил себе полстакана обжигающего виски, не такого хорошего, как в магическом мире, но вполне себе годного. Он цедил его сквозь зубы, вперемешку со злыми ругательствами. — Недоносок, — шипел Поттер, все еще люто ненавидя давно растворившегося в веселом Лондоне водителя. Гарри вытянул ноги на стол и поиграл бокалом в руке. Хотелось есть и выплеснуть раздражение. Он швырнул через весь лофт стакан в стену, еще раз смачно ругнувшись, и решил, что раз уж так все дерьмово началось, то лучше остаться дома. Заказать пиццу и, может, посмотреть какой-нибудь фильм. В конце концов, он давно собирался перебрать коробки с фотографиями, что покрывались пылью в самом дальнем углу кладовки. Почему бы и нет? Устроить вечер воспоминаний и ерунды. Включить старую комедию и объесться мороженым. Он быстро нашел первый попавшийся рекламный флаер из почтового ящика и, позвонив в службу доставки, заказал большую "Дьяволу" и какой-то странный грушевый десерт. Перебрав в голове кучу старых фильмов, он решил, что "разлагаться" — так по-полной, и выбрал старую добрую детскую комедию "Бетховен". Всегда любил собак. Приглушив свет, он растянулся на кожаном диване и с легкостью, даже без палочки, призвал к себе плед — шикарную широкую терракотовую пашмину, мягкую, как пушок на животе котенка. Конечно, пользоваться магией в маггловском Лондоне было запрещено, но Гарри, по совести сказать, делал это не часто, не злоупотреблял своим особым положением и, казалось, совершенной неприкосновенностью. Обойдутся. По большому плоскому экрану уже вовсю бегали милый крупный щенок и отважные детки большого голливудского семейства, белозубые и загорелые. Они уже начали свое приключение. Гарри улыбался, глядя на экран и думая о том, как многого он все же был лишен в детстве. Не было у него, например, щенка. И велосипеда не было. Он не играл на детских площадках и не мог расплакаться от досады на разбитую коленку, зная, что его приласкают и пожалеют. Не было волшебства рождественской елки и ощущения чуда, ожидания, что вот сейчас он выбежит и найдет под красивым, им же самим наряженным деревом что-то потрясающее, очень нужное и дорогое, например, конструктор или плюшевого друга, и будет с ним много лет спать в обнимку и рассказывать свои детские горести и радости. Не было веселых прогулок, его никто не учил плавать, ездить на велике, стрелять из лука, водить машину. В него не успели вложить то основополагающее чувство защищенности и поддержки, уверенность в собственной нужности, что так щедро обычно дарят любящие родители. Он был лишен этого, был даже, наверное, ущербен, эмоционально не развит. Да, конечно, позже он получил порцию заботы от друзей и наставников, но это все же иное. Не свое, не родное — не то тепло, которое окутывает от рождения и до смерти. Тепло родительской любви, безусловной любви к своему ребенку. Может, поэтому он так тянулся к Сириусу, так жаждал его внимания и заботы и так скорбел впоследствии, будто потерял, упустил свой последний шанс на эту самую безусловную любовь. И эта пустота, что была в нем всегда, эта незаполненность, это дурное свободное место, которое должно было быть занято отеческой любовью, строгостью и наставлениями, оно зияло открытой раной. Поэтому он так многого не умел, не знал, не понимал, не чувствовал. Поэтому все было вот так. В его представлении быть мужчиной — значило быть солдатом, быть воином, быть преданным другом, быть успешным и свободным, любовником всех и никого, жестким, а иногда жестоким. Вся эта мешанина мужественности и неустроенности привела его вот сюда. Не самый плохой исход. А детство... А в детстве все по-другому. И драки кончаются лишь слезами, и краски ярче, и любовь может быть только одна и навсегда. Позвонили. Гарри отбросил пульт и, потянувшись как кот, пошел открывать. Он распахнул дверь и ожидаемо увидел разносчика пиццы. Форменная рубашка с логотипом, потертые джинсы, в руках большая коробка с "Дьяволой", сверху коробочка с десертом. Гарри, не мешкая, полез в карман за деньгами и, достав пару купюр, поднял глаза: фирменная кепка, выбившиеся из под нее белые пряди, острый подбородок, испуганные глаза... — Малфой?! — Гарри даже икнул от удивления. Ледяные злые глаза. О, если бы взгляд мог убивать, от Поттера точно и мокрого места бы не осталось! Серой густой тучей взметнулся шторм из-под дурацкого козырька красной кепки. Аж зубы скрипнули, забегали желваки. На весь коридор раздался оглушительный, ядовитый хохот Поттера: — Я уж думал, что день безнадежно испорчен! — смеялся он. — Ан нет! Оказывается, сегодня прекрасный, прекрасный день! Глаза напротив сощурились, дрогнули чуть, раздуваясь ноздри. "Вот он, хваленый самоконтроль Малфоя", — мелькнула задорная мысль в голове Гарри. — Пицца, — скривившись, прошипел Драко. — Ох! — все сильнее ржал Гарри. — Я знал, что все плохо, мне кто-то говорил, но не знал, что настолько! Это просто прекрасно! — смех его уже стал неприлично громким, волосы растрепались, деньги, все еще зажатые в руке, измялись в истерично дергающихся пальцах. — Ма-а-ал-фо-о-ой! Ха-а-аха! — Гарри глянул на свои часы на запястье. — Прости, Малфой, но... — он издевательски подмигнул. — Вовремя или бесплатно! Ведь так? Картонная коробка в руках Драко продавилась под его пальцами, верхняя губа нервно дернулась, будто в немом отвращении. — Ладно, ладно, — махнул в его сторону Гарри, как будто примирительно, — так и быть. А то вы ж, поди, из своих выплачиваете неустойку. Держи, — он резко дернул из напряженных рук Малфоя коробку с пиццей и ловко сунул ему в нагрудный карман форменной рубашки пару мятых купюр, — так и быть, сдачи не надо. Ты невероятно порадовал меня, Ма-а-а-ал-фо-ой, — специально медленно, смакуя, произнес он буквы аристократичной, блестящей фамилии. Гарри с оттяжкой смачно захлопнул дверь перед лицом разносчика и, продолжая громко смеяться, пошел на кухню. Уже у обеденной стойки он небрежно бросил коробку с пиццей на стол и вдруг услышал какой-то шорох за дверью. Ехидно улыбаясь, Гарри, крадучись, вернулся в прихожую и неожиданно резко распахнул дверь... В коридоре никого не было, но на пороге лежали две измятые купюры. Гарри подобрал брошенные деньги и, вернувшись на кухню, с наслаждением принялся уплетать свою пиццу. "Значит, гордый?! — размышлял он, — что ж, посмотрим..." — за долгое время впервые глаза его блеснули интересом и азартом.