так как брезжит день, и в близости рассвета
и в виду надежд, разбитых, было, в прах,
но сулящих мне, что вновь по их обету
это счастье будет всё в моих руках
поль верлен
его никто не выбирает. никогда. если есть выбор между ним и кем угодно, всегда выберут не его. он склонен считать, что это его заводской брак.
дефект.
конечно, лучше не знать, что на запястьях ранки заметнее, что синяки под глазами вызывают вопросы (так что их лучше маскировать), что после длительного плача болит голова. что людям он не нужен. но что делать, если уже узнал?
в груди поселяется тягучее ощущение боли, непринятия и вины. оно не покидает ни на секунду, не желает отпускать свою жертву и, кажется, иногда можно услышать, как злорадно смеётся.
жизнь чертовски трудная штука.
хорошо радоваться, улыбаться, смеяться. и детство без конца. никаких проблем.
только проблемы есть. раньше солнце светило ярче, трава была зеленее (так говорят, конечно. но, наверное, правда). жизнь была лучше.
иногда вообще кажется, что эта самая жизнь рушится. кирпичик за кирпичиком, падают стены, выстроенные с таким усердием. и сколько ни пытайся спрятаться — не выйдет. от себя не сбежать. не потеряться.
разве что в другом человеке.
у хёнджина светлые волосы, родинка под глазом и невероятная улыбка. а сам он похож на ангела, не меньше. вероятно, в него влюблялся каждый, кто его только встречал. минхо тоже.
минхо — вот такой разбитый, проблемный, дефектный. в его глазах бесконечная печаль и холод, трещины на тонкой корочке льда, которой покрывается водная гладь в мороз — примерно так. и улыбка какая-то не такая, и мысли не те, и сам он не подходит. как будто жизнь — это пазл, а минхо — лишняя деталь.
сердце его покрыто лилиями: белыми, словно руки. те самые руки, прикосновения которых так точно помнит кожа, от которых бросает в дрожь, которые хочется
трепетно хранить ненавидеть — их бы сжечь, как и все воспоминания, их бы вычеркнуть, из головы выбросить, — да не выходит.
он балансирует на грани, тонкой, словно едва сплетённая паутина. с ловкостью, будто цирковой акробат или кто-нибудь сродни.
его первую радость звали боль — с ненавистью не сложилось; с любовью тем более.
его первую любовь звали хёнджин. нет, даже не ангел — бог, невероятный и... несуществующий? раньше его было много. стало же чересчур мало, настолько, что минхо научился различать его по спине, походке, лёгкому аромату духов. он выделялся из толпы, как если бы это был кадр фильма — фокус камеры только на одном человеке, остальные же — не больше, чем размытые картинки. силуэты.
кто бы мог подумать, что хёнджин однажды станет таким же силуэтом?
кто бы мог подумать, что будет приходить только во снах? сначала казаться таким близким — ближе, чем в жизни. дарить бесконечные взгляды, полные любви — отвечать взаимностью, — покрывать тело поцелуями, которые каждое утро, словно ритуал, минхо старательно превращает в порезы — по счастливой случайности, хёнджин из его снов любит целовать запястья и бедра (чёртов развратник). только однажды во сне хван коснулся губ минхо — на прощание. коротко, резко, с явной насмешкой. в тот день ли то и дело кусал свои губы, пытаясь почувствовать этот дурацкий вкус персиков, которые так любит хёнджин (не пойти бы ему к чёрту?)
затем на какое-то время хёнджин перестаёт сниться. то есть, совсем. минхо видит кошмары, ночь за ночью, и просыпается в холодном поту. в темноте ему мерещатся люди в строгих костюмах с цветами и конвертами в руках. занавеска на окне напоминает ширму — за такими обычно находятся покойники.
ему мерещится хван хёнджин. минхо тянет руки к нему, улыбается горько-горько и шепчет что-то неразборчивое. пустота слышит обрывки фраз: «ушёл...», «без тебя...», «ты всё ещё...». без тебя — ничего не получается. всё ещё — важен, нужен, ценен. всё ещё — любим.
когда хёнджин снова начинает сниться, минхо окончательно теряет ощущение реальности происходящего. его ли это руки? губы? глаза? кто смотрит в зеркало на него так пристально, не пытаясь скрыть тёмные круги под глазами? кто он...?
кто такой минхо? он — изгой. он — покинутый всеми. он — незамеченный, и оттого такой разбитый. потому такой холодный. он — корабль, уносимый волнами в открытый океан; вокруг ни единой души, только волны шипят, а у далёких берегов надрывно плачут — бьются о крутые скалы. его маяк остался где-то позади, в тысячах морских миль. (такой необходимый) свет теперь освещает дороги других, и минхо хотел бы иметь ещё хоть какую-либо надежду на то, что это в самом деле так. минхо хотел бы просто верить. в себя? нет. в хёнджина — свой маяк.
минхо не замечает, как перенимает привычки хёнджина — он помнит их все. а если бы не запоминал, то обязательно вёл бы какую-нибудь записную книжку, где отмечал бы всё о хёнджине. то, как он улыбается, и лицо его сразу приобретает совершенно иную атмосферу — хёнджина тогда хочется заключить в объятия и чуть слышно говорить о том, насколько он привлекателен. насколько мысли его важны. насколько он силён!
хёнджин ведь чистое вдохновение. когда глаза минхо будто превращаются в ледышки, а внутри что-то медленно потухает, разбивается, ломается с треском, только любовь спасает.
минхо не знает, что хёнджина спасает тоже лишь она. и уничтожают собственные мысли. в этом единство и неразрывная душевная связь, что в любви играет решающую роль.
хван уходит из дома на рассвете, собираясь под плотным покровом тьмы и возвращается, укрытый тьмой. говорят, он сильный; однако сам он не считал так — не в этой жизни, в любом случае. так часто делает, хоть и не хотелось бы — крушить и разрушать, холодными пальцами вцепляться в собственную глотку, бить себя по лицу и улыбаться приторно сладко своему отражению: отвращение, отвращение, отвращение. мол, что ты наделал? тебе должно быть стыдно.
ему и есть стыдно. стыд окутывает его с головы до ног — чувство нетронутое, чистое, неразбавленное; покрывает тело мурашками и резким жаром, руки трясутся сильнее. хочется закрыть глаза. и никогда не открывать.
но хёнджин боится, дико боится, словно в детстве монстров под кроватью, словно того, что мама однажды не вернётся домой. чего?
жизни.
