Гарем мертвеца

Стоял холодный зимний день, и лошади ехали с трудом. Они пробивались сквозь метель и замирали от каждого крика, что мог оглушить кого угодно, и только мужчина, что ехал на чёрном грациозном коне, терпел каждый стон, выносил страдания его жены. Она сидела перед ним на коне и скулила, прижимая руки к большому животу и хватая гриву коня. Она глубоко дышала, очень часто, почти плакала, но заставляла себя быть сильной. Ещё вчера они выехали из дома, предчувствуя скорые роды. Но позже пожалели, что не уехали раньше. Благо, темнело сейчас гораздо раньше, чем летом, только ужасный мороз застал их прямо в лесу, на середине пути. Где-то позади ехала пустая карета, запряжённая четырьмя лошадьми, очень быстрыми. Самыми быстрыми, которые Джерард мог найти. И вот Астория мучается от болей, хватаясь за его руку и гриву коня. Она отказывалась пересаживаться в широкую карету, в которой лежал матрас для неё, чтобы можно было поспать. Но такого случая никто не предвидел. У них не было ни воды, ни полотенец. До замка оставалось несколько часов, но Тори, постанывая, не могла терпеть. Слёзы лились у неё из глаз, и мужчина вытирал их. Он ехал так быстро, как мог себе позволить, чтобы ей не было ещё больнее. — Прошу, пересядь в карету, — просил Джерард, утыкаясь в мех накидки своей жены носом, но Тори лишь помотала головой, обхватывая его руку своими. — Нет, я не могу сейчас без тебя, — ответила она непривычно глухим голосом, хриплым и очень жалостливым. Потом содрогнулась от очередной схватки, отчего лошади сопровождающих их слуг заржали. Тори плакала, всхлипывая. Она мучается уже пару часов, а до этого болела спина и живот. Астория кое-как терпела, но схватки были всё чаще и чаще. Кожа её покраснела, а волосы прилипли ко лбу и шее. Её внутренний свет померк, а привычная улыбка сменилась мукой. Губы стали ярко-алыми, потому что Астория их закусывала. Снова судороги, и ногти впились в руку Джерарда. — Пожалуйста, — шептала она в бреду и повторяла эти слова снова и снова, желая избавиться от боли. И вдруг тёплые струйки потекли по её ногам, бесформенный балахон намок, а лошадь странно заёрзала под ними. По её спине текла горячая вода, тут же леденея на жутко холодном воздухе. Девушка всхлипнула и дёрнулась, и Джерард остановил коня. Не слушая причитаний своей жены, он спрыгнул с коня и стянул её, понимая, что у неё просто нет сил протестовать. Астория лишь повисла в его руках, держа живот и сжимая пальцы ног. Она глядела в никуда из-под полуприкрытых век. Сквозь ресницы. Перед глазами всё расплывалось, а боль не давала нормально соображать, всё ещё напоминая о себе. Не успевала девушка отдышаться, как всё повторялось, заставляя её скулить. Слуги тоже остановились и спешились, готовя матрац в карете для госпожи. Всё началось слишком неожиданно, но ехать нельзя, нельзя мучить её ещё больше, и Джерард положил жену в карету, а потом и сам забрался в неё. Их окружили люди, слышались перешёптывания, довольно неразборчивые. Впервые Джерард не понимал, что делать, ведь раньше на родах никогда не присутствовал. Обычно этим занимались повитухи, а его даже не пускали в комнату. Астория попыталась сесть, опираясь на ручку дверцы, но руки и ноги её дрожали, и дышала она с трудом. Он видел, как напряжено её горло, как промокли её щёки, лоб и шея. Мужчина пытался собраться с мыслями. Скоро появится на свет его ребёнок, его жене больно, а он растерян, как мальчишка. Он слышал стук своего сердца, как бьёт кровь в висках, как ещё больше холодеют руки. Он сам был сильно напряжён, он очень боялся. За каретой столпились его слуги, сопровождающие их, и явно никто не мог помочь. Матрас под Асторией тоже промок, и Джерард, схватив подушки, одеяла и простыни, помог Тори пристроиться в полусидящем положении, и девушка тут же инстинктивно согнула ноги. Оба глубоко и шумно дышали, и всё, чего хотел мужчина, это помочь ей. Девушка взвизгнула, сжав простыню, что была под ней, и взглянула на Джерарда влажными глазами. — Помоги мне, — прошептала она, пытаясь поднять к нему дрожащую руку, но тут же схватилась за дверцу, царапнув ногтями по дереву. Джерард потянулся к ней, но девушка самостоятельно поменяла позу, практически садясь на корточки, упираясь локтями в подушки. Юбки её платья сильно мешали, и Джерард, глядя на супругу, дрожащими пальцами стал поднимать их, обнажая её ноги. Девушка потянулась к его рукам, вставая на ступни, и подняла глаза, мучительно быстро дыша. Упав на колени и притянув Джерарда к себе, она замолкла, вдыхая его аромат, даже улыбаясь немного. Дыхание было быстрым и шумным, но Тори молчала и терпела. — Я очень люблю тебя, — шепнула она, утыкаясь ему в шею, — только ни за что не лезь, хорошо? Он поцеловал её в щёку и погладил по спине, плечам, животу, и Тори странно выдохнула, снова всхлипывая. — Я чувствую его, — проскулила она, сжимая его плечи, — очень сильно. Мне так больно. — Я знаю, знаю, любовь моя. Только дыши. И Астория усмехнулась. Она хрипло смеялась, стоя на коленях на матрасе, прислонившись к мужу без сил. Её успокаивали его объятья и эта поддержка. — Сейчас бы тёплой воды, — подумал Джерард, оглядываясь на дверь и зашторенные окошки. — Нет. Прошу, не уходи. — Она слабо схватила его плечи, и Джерард кивнул. Девушка вновь проскулила, стараясь дышать ровно и размеренно, и вдруг задержала дыхание и выкрикнула, руки слабо повисли, а Тори что-то зашептала. Что-то неразборчивое, быстрое. Лишь сосредоточившись, Джерард понял, что его жена молится. Всё никак не отвыкнет от веры. Джерард, слушая её дыхание, поглаживал девушку почти невесомо, чувствовал её мурашки, и напряжение, а под ухом слышались жалобные стоны боли. Он пытался сосредоточиться на покое, прислушался к звукам леса, к голосам слуг. Догадались развести костёр и подогреть воду. Они тоже нервничали, хотя знали, что жена вампира не погибнет при родах, какими бы тяжёлыми и больными они не были. С самого утра она мучилась, и Джерард корил себя за то, что они не уехали раньше из-за его дел, а одна она ехать никак не могла. Его хрупкая девчушка сейчас должна быть такой сильной. И всё, чем он мог помочь, это просто держать её вот так, успокаивать. Снова стон боли, крик, и Астория расслабилась. Но ненадолго, совсем нет. Она чуть шире раздвинула ноги и пониже присела, пристраиваясь поудобнее. Шипение, стоны. Астория набирала силы, чтобы вытолкнуть ребёнка. Она была сейчас одна, без поддержки служанок, которые могли бы ей подсказать, что делать. — Больше… — начала она, — никогда не буду рожать. — Сколько раз ты ещё такое скажешь? Джерард взял простыню и попытался протереть девушке лоб и щёки, поцеловал в висок, когда девушка согнулась, а руки скользнули ему на грудь, и пальцы вцепились так, что он кожей почувствовал её ногти. Из горла вырывалось рычание, а спина содрогалась. Этот рык был слишком жутким, словно животным. Астория содрогалась, когда он взял обе её руки и обхватил пальцы, пытаясь почувствовать её боль. И вот она снова закричала, слишком громко, содрогаясь всем телом, отстранилась и упала на подушки, хватая розовый кровавый комок и прижимая к груди. Джерард не почувствовал слёз, но был счастлив. Астория поглаживала малыша, похлопывала его по спине, и он закричал. Так громко, так приятно. Джерард подполз к ней ближе и поцеловал во влажную щёку, пригладил волосы и посмотрел на своего малыша. — Девочка, — сказала Тори, чуть отнимая тельце малыша от груди и показывая. Она тяжело дышала, очень быстро. — Слава Богу, слава Богу. — Девочка, — протянул Джерард, глядя на тёмные глаза ребёнка, который уже почти не кричал. У неё были жиденькие тёмные волосы, красная кожа, сморщенное личико. Но она была невероятно красивой. Приехали к замку они под утро, и Тори всё время прижимала дочь к себе. Они поменяли простыни, запеленали девочку, вымыв её, и Джерард лежал рядом с ними, прижимая их к себе. Он смотрел на Асторию, которая лежала в новом платье, раздвинув ноги, при кочках содрогаясь от боли. Но теперь, когда она улыбалась губами, глазами, жестами, казалось, что она обо всём позабыла. — Мы назовём её… Анникк? — с надеждой в хрипящем голосе спросила девушка, поворачивая голову к мужу. — И что это значит? — спросил он, поправляя края одеяльца ребёнка. — Изящная. — Тори взглянула на малышку и провела по её тёмным волосам. — Если она будет похожа на твою мать, почему бы ей не быть изящной? Малышка моя. В дом Джерард нёс свою жену и своё дитя. Уже вставало солнце, и они спешили защитить ребёнка от первых лучей. Девочке было всего несколько часов, и она была такая слабенькая, что даже холодные лучи зимнего солнца могли навредить ей. В доме было тепло и уютно. Магдалена и Джозеф постарались привести всё в порядок, когда приехали сюда чуть ранее. Но встречать их вышли не они. — Йен?! — воскликнула Тори, чуть не разбудив дочь. Но потом перешла на шёпот: — Что ты тут делаешь? — Приехал из Лондона, — улыбнулся он, спускаясь по лестнице к ним. — Хотел вернуться в дом, в котором родился. Он приблизился и только потом заметил свёрток в руках матери. Она несла его сестрёнку, в которую он тут же влюбился, в это личико, такое странное. — Мам, — шепнул он, протянув руки. — Могу я… посмотреть на неё? Девушка посмотрела неуверенно на Джерарда, потом на дочурку, и протянула дочь своему первенцу, сыну, которого родила почти две сотни лет назад. Она посмотрела на то, как бережно он держит её, как благоговейно смотрит. Он, малышка и Джерард – то, что она любит всем сердцем. Они занимают всю её душу. — Мы приготовили для вас две комнаты в конце коридора, — шепнул Йен, чуть раскачиваясь с ребёнком в руках. — Как вы её назвали? — Анникк, — ответил Джерард и улыбнулся, когда парень, так похожий на него самого, одобрительно кивнул. — Я отнесу твою маму в комнату, а ты не сотвори что-то с сестрой. — Я не маленький, пап. Но Астория улыбнулась, вспомнив Джерарда, когда тот впервые взял сына на руки. Неуверенно и неумело, он дрожал и боялся сделать что-то не так. И хоть ребёнок был выносливее человеческих детей, он всё же был хрупок и беззащитен. Родив сына, Астория очень удивила всех членов семьи Джерарда, которые всегда утверждали, что первыми рождаются дочери. У всех, кроме неё, первыми всегда были девочки. Йен родился в этом замке, в скромной комнате на первом этаже, приготовленной для неё уже к приезду. Здесь было всё, что нужно, а вокруг в прошлый раз было много служанок и опытных женщин, которые подсказывали ей, что делать. Они поддерживали её, но в то же время были довольно резки, особенно те, что постарше. Не такие, как Джерард сегодня. Он был нежным и заботливым. И это она ценила. Йен был похож на него и внешне, и характером. Такие же тёмные волосы, правда, он никогда не старался отрастить их, а всегда имел короткую аккуратную стрижку. Те же пухлые губы, которые выделялись на молочно-белом лице. Но глаза… Нет. Ни у кого из семьи Джерарда не было таких. Таких янтарно-жёлтых или шоколадно-коричневых сразу. У Йена тоже была невеста, утончённая блондинка Френсис из Канады. Она была доброй девушкой девятнадцати лет, имела красивую фигуру и густые локоны. Иногда Тори смущал факт того, что Френсис старше её. Но возраст и опыт был виден в глазах, поэтому никто и никогда не мог сказать, что Тори всего шестнадцать, и что она глупа и наивна как раньше. Джерард посадил её на кровать и вышел на несколько минут, чтобы приказать разобрать их вещи. В это время пришла служанка и приготовила одну из тех ночных рубашек, что Астория привезла ещё двести лет назад, когда ждала Йена. Вещи, книги, мебель – тут почти ничего не менялось. В доме всегда было светло, хоть окон было совсем мало и не во всех комнатах, но свет всегда горел, и дом вовсе не был мрачен. — Два века прошло, а ничего надёжнее лошадей не придумали, — хмуро сказал Джард, входя в комнату с канделябром. — Почему же, поезда. — Девушка улыбнулась. — Где моя дочь? — Наша. — Он встал одним коленом на кровать и, поставив канделябр на ночной столик, поцеловал жену. — Она с нашим сыном. Спит. Мужчина обернулся на люльку, что стояла у стены. — Ты не волнуйся. Она в полной безопасности. Хочешь? — Он присел на кровать рядом с ней и отодвинул ворот рубашки. — Ты потеряла много сил, поэтому, прошу, попей. Девушка благодарно улыбнулась мужу и прежде, чем укусить, поцеловала его в шею. Для них наступили прекрасные времена. С тех пор, как святая инквизиция пала, они не опасались за свою жизнь. Они любили друг друга и своих детей и готовы были вступить в светлое будущее со светлыми сердцами.