Что-то из сборника

Ожидая, что за поцелуями последует нечто большее, Эрен подается всем телом ближе, тянет с себя одежду, рубашка Зика оказывается на полу, стоим им улечься на кровати, и он целует его повсюду, осыпает касаниями губ его ключицы, обнаженный торс, который манит Йегера, по которому он проводит языком, задирая свои невозможные глаза на мужчину. Зик смотрит на него таким же пьяным взглядом, его горячее дыхание касается кожи, обжигает щеки, которые Грайс, или же Крауз, целует, обнимая его лицо ладонями. Эрен подается ближе, возвращаясь к его губам, целует, тонет руками в светлых волосах, обнимает за шею и дает взять себя в кольцо объятий. Он рвано дышит, кусает собственные губы, когда руки Зика сминают его обтянутую брюками задницу – так властно, по-собственнически, что Эрена ведет как от медицинских примочек Ханджи, что та давала ему в предобморочном состоянии. Он вздыхает, не сдерживает чувственного стона, когда шершавые губы спускаются на его шею, Зик даже представить себе не может, какую власть он имеет над ним. Эрен бы в деталях расписал ему на собственном теле, где его поцелуи вызывают дрожь, на каком месте у пупка он может стонать во все горло и насколько он готов жертвовать своим голосом, когда Зик медленно входит в него – он невыносимо шумный любовник, ему говорил это каждый, с кем Эрен спал; найти с ним уединение, значит поставить в известность о своей половой жизни всю округу. Откуда подобное пошло он и сам уже не может отследить: в силу своего гадкого характера Эрен никогда не любил спокойные и размеренные в развитии отношения, ему нравится бросаться из крайностей в крайности, сводить с ума людей вокруг и быть этакой занозой в заднице, которую все так и норовят достать и сжечь в адском пламени – его предыдущие партнеры, если можно так назвать тех редких пассий, с которыми Эрен имел честь разделить постель, называли это страстью и путали жажду грубости с жаждой жестокости. Он не хотел, чтобы его насиловали - он хочет, чтобы его бедра сжали чуть крепче, чтобы толчки были резче, а поцелуи – заставляли дуреть еще сильнее от ощущения близости. Многие уроды воспринимали его как какую-то сраную шлюху, и Эрену не стоило особого труда перекинуть через себя очередной безмозглый кусок мяса, выворачивая чужую руку едва не до хруста, поправить одежду и с презрением плюнуть в рожу тому, кто принял его за вещь. С Зиком всё идеально. Он видит ту самую грань, которую Эрену порою приходилось на пальцах объяснять другим, он понимает разницу между насилием и грубостью, и он до невозможного романтичен в своей грубости. Мужчина сжимает его ягодицы и шепчет о том, какой он красивый, целуя за ухом – и Эрен мечется как стрелка компаса, он льнет ближе, хочет еще, и мягкий смех Зика, что становится ответом на его поцелуй, вызывает в нем сладкий трепет. Эрен растворен в нем, он где-то между янтарным пятнышком у зрачка и глубоким лесным оттенком. Не описать, как сильно он любит эти глаза, как каждый взгляд Зика заставляет его превращаться в сопливую версию себя, прислонять руки к груди, где сердце стучит набатом, и чувствовать, как трясутся коленки, подкашиваются ноги, потому что влюбленность, продиктованная ему глазами Грайса – черт возьми, - Крауза, самое лучшее, что случалось с ним за последнее время. Он проводит руками по его широким плечам, оглаживает, помня о чувствительности этих мощных рук, кладет свою узкую ладонь на чужий загривок и целует изгиб между шеей и плечом, дрожь пробирает его до кончиков пальцев, когда ладони Зика соскальзывают на его спину, прижимают ближе – Эрен хочет быть бумагой, которой касаются эти пальцы, хочет быть тканью, что обтягивает его тело, Эрен хочет пропитывать собой воздух, который Крауз вдыхает, чтобы быть едиными на уровне тела, частиц. Глубокий вдох получается чересчур судорожным – Зик кладет одну ладонь ему на поясницу и переплетает их пальцы, поднося к губам. Запах пота, дорогущего парфюма и сандала, что заставляет Эрена потерять голову. Он носом тычется в израненную им же шею и глубоко дышит, целует, языком собирая соленую влагу – Эрен любит его так сильно, даже плакать от этого хочется. Настолько, насколько масштабны возведенные стены, в сотни, в тысячи раз, доставая до небесного потолка, растворяясь в бесконечности. Он никому его не отдаст, не допустит их разрыва и будет прокушенной ладонью стоять за свою любовь, потому что чувство, разрывающее Эрена изнутри и делающее так хорошо... Так хорошо! Он просто обвивает его шею руками и не говорит ни слова. Зик выцеловывает место у него за ухом, касается губами ушной раковины, и Эрен теряется в обдавшем его облаке жара, что впитывается в его кожу и по сосудам стремится к низу живота – громкое дыхание Зика с ярким причмокиванием от прикосновения губ к коже заставляет его кровь пузыриться, как шампанское. Эрен сам не замечает, как издает короткий стон, когда низкий шепот мужчины звучит через звенящее в голове возбуждение. - Ты такой сладкий, - видит бог, будь Эрен пропитанной маслом бумагой, он бы сгорел от этого обжигающего дыхания. Во рту пересыхает, когда он судорожно сглатывает, пытаясь найти в себе хоть какие-то слова, хоть что-то, помимо слепого обожания. Ничего не получается, он прижимается губами к влажной коже на изгибе и вырывает из головы первую попавшуюся мысль. - Насколько я помню, ты не любишь сладкое… - Не люблю, - подтверждает он все тем же шепотом. – Мой язык слишком чувствительный для таких пряностей. Но целовать тебя сплошное удовольствие, черт возьми… - Правда? Зик дарит ему самый лучший немой ответ в его жизни – они соприкасаются кончиками носов, и эта абсолютно незначительная и мелкая деталь заставляет сердце Эрена пропустить удар. От нежности, от всеобъемлющего чувства любви, что разносится по венам, от сердца к кончикам пальцев, которые подрагивают, как на морозе. Зик смотрит на него через полуприкрытые черные ресницы, томным, тягучим взглядом – в глазах Эрена драгоценные изумруды, что блестят на пальцах высшего сословия, в глазах Зика – лесная чаща, густые вязкие лабиринты из еловой рощи, и Эрен еще никогда в жизни не хотел оказаться потерянным в лесу. Он любит эти глаза. Он любит, боже, как он его любит. Поцелуй выходит чуть смазанным: Эрен поддается вперед слишком резко, отчего едва не опрокидывает Зика на спину. Он кусает его губы, зализывает мелкие ранки, углубляя поцелуй, и Эрен наглеет, касается своим языком, давит и с упоением ловит шумный вдох, приоткрывая глаза только чтобы увидеть сведенные брови и трогательно подрагивающие ресницы мужчины – он словно заглянул за занавес, такая небольшая мелкая слабость, что вызывает в Эрене трепет. Ощущения слишком знакомые – такую же дрожь он испытывает во время обращения в титана, когда все тело прошибает словно ударом молнии, и ведь не даром. В своем любопытстве он готов зайти настолько далеко, что ничуть не стесняется, когда оказывается слишком напорист, и когда шампанское в крови превращается в кипяток – у Эрена плавится кожа на местах прикосновений ладоней Зика, он тает под этими искусанными им же губами и несдержанно стонет, пробегаясь пальцами по крепкому торсу. Зик растирает по его спине капли пота, и ему не понятно, почему здесь так жарко даже несмотря на открытое окно и свежий воздух; между ними словно кипящий котел, и они вдыхают горячее облако пара, которое тело Эрена обычно генерирует после серьезных ранений. Интересно, что Зик испытывает, смотря на то, как на нем затягиваются любые порезы? В отличие от шеи Зика, с багровеющим у ключицы засосом, он был цел и невредим. - Зик, - его севший голос красноречивей всяких слов, и Эрен не сдерживает улыбки, когда Грайс под его руками крупно вздрагивает, слыша свое имя, произнесенное таким тоном. - Оставь мне засос… - Зачем? - Увидишь фокус… Зик заинтересованно приподнимает бровь, слегка улыбаясь, и на дне его глаз Эрен видит что-то такое… Он совсем не понимает, что это за эмоция, да и не слишком-то пытается, погруженный в ощущения. Эрен вытягивает шею, чуть запрокидывая голову, тем самым даруя Грайсу – или, черт возьми, Краузу! – полную свободу действий. Зик перетаскивает его обратно на свои колени, и Эрен шумно вздыхает. Ткань штанов натягивается, давит на пах, посылая по телу волну мурашек и сладкой дрожи, но вопреки всему обнажаться не тянет, хочется так и сидеть, доводить друг друга до крайности, чтобы потом окончательно рухнуть в нее с головой. Чужие губы смыкаются на его шее, втягивают кожу, и Эрен неловко ёрзает, тут же чувствуя на своих бедрах крепкую хватку, не дающую ему сдвинуться с места. Зик отрывается от его шеи спустя пару долгих секунд. Ему не видно, но, судя по вздернутой брови, эффект он произвел положительный. Он касается пальцами своей отметки, хмурится, и Эрен широко улыбается, чуть выгибая шею для большей показательности результата. Он чувствует слабое жжение, почти незаметное на фоне, оттесненное всеми остальными обострившимися чувствами, и как легкий жар распространяется по всей поверхности его шеи, вызывая легкое головокружение. - Хвастаешься? – Зик лукаво щурится, проводя по его шее ладонью, и касается собственной, сокрушенно вздыхая. – Тебе-то, в отличие от меня, не придется с этим мучиться. - Плюсы силы титана! - И где же такую раздобыть? Я бы все отдал, чтобы не мучиться от головной боли по утрам. - Ты моя старость, - Зик недовольно скривился. - Ну-у, можешь попробовать съесть меня и забрать её, - вкладывая в это двойной смысл, Эрен никак не ожидает, что Зик улыбнется ему столь обезоруживающе – эти мелкие морщинки в уголках глаз и неглубокая ямочка на щеке, Эрену хочется обнять его и издавать счастливые, радостные звуки, пока Зик не захлебнется в его соплях. - Можем попробовать, - он игриво стреляет глазами, и Эрен с подозрением щурится, хитро улыбаясь. И чуть не падает с чужих колен, когда Грайс и вправду раскрывает рот, чтобы смачно так укусить. - Не-не-нет! Только попробуй, Грайс, я тебе не кусок мяса! Зик ехидно смеется, стискивая его талию, и Эрен в самом деле едва не падает, поддаваясь всем корпусом назад. - Сам предложил – сам виноват, - и все равно тянется, на что Йегер протестующе мычит. - Не смей меня кусать! Ты вообще знаешь, как больно постоянно кусать себя за руку? Вот кажется, все заживает, но воспоминания об ощущениях-то остаются, а это, знаешь ли, не очень-то и приятно. - Мальчик мой, ручка у него болит. От столь сладкого обращения Эрен млеет за одно мгновение, он смущенно опускает взгляд, что-то бурча себе под нос – кажется, о правильности использования силы титана и том, что он слишком редко слышит подобную ласку. Он чуть хмурится, несмотря на выступивший румянец на щеках, это обычное состояние Эрена – превращать рвущиеся наружу нежные чувства в поток напускной серьезности, Зик эту фишку раскусил почти сразу и теперь подлавливал Эрена каждый раз, когда тот пытался казаться невозмутимым. Парень смотрит на него, задрав свои зеленые глаза. - Иногда – болит. - Дай сюда, - Эрен протягивает ему ладонь, чуть оттопырив большой палец, и Зик целует точно место укуса, на котором не было ни следов, ни шрамов; от этого Эрен только еще больше тушуется, чувствуя, как лицо обдает жаром. – Кусать такие руки – преступление. - А в тебе, я смотрю, проснулся романтик? Вы на удивление обходительны, господин… Крауз. - Грайс, - поправляет его Зик. – Это, вообще-то, тайна и… в некотором роде личное бремя, от которого я бы хотел избавиться. - Ну хорошо. А вообще, ты должен меня побаиваться, а не трепать мне нервы и дверью руки ломать - я ведь в любой момент могу обратиться в титана, так что вы с огнем играете, господин Грайс. - О нет, меня переебет молнией. - Я не говорил про молнию, - Эрен хмурится и уже в который раз отгоняет от себя навязчивые мысли, банально не воспринимая их как что-то реальное. – Откуда ты знаешь? Зик на его вопрос только закатывает глаза. - Как будто люди недостаточно говорят об этом. Да и я интересовался, в конце концов, сила гигантов это… определённо очень необычная вещь. - Да уж, но давай лучше вернемся к более романтической части нашего времяпровождения? – но стоит ему коснуться пряжки чужого ремня, как его руки тут же отстраняют, возвращая обратно на плечи, и Эрен моргает с пустотой во взгляде, прежде чем свести брови. – И что это такое? - А как же «привет, как дела»? Ни «соскучился», ни «я думал о тебе всю ночь». - Привет, как дела? – тупо повторил его вопрос Эрен. – Я соскучился, думал о тебе всю ночь. Хочу трахаться. Зик морщится от услышанного едва не брезгливо, и парень тяжело вздыхает, предчувствуя, что сегодня в горизонтальном положении никто из них не окажется. А это прискорбно, учитывая, что он на это рассчитывал. - Как вульгарно, тебя манерам в детстве не учили? - Ты бы себя хотя бы раз послушал, тоже мне, джентльмен нашелся. Зик, не издевайся, я и вправду соскучился и очень хотел провести с тобой все выходные. Я приперся к тебе, забив на весь пиздец, что происходит в корпусе, потому что я умею расставлять приоритеты. - И очень спорно, судя по всему, - Эрен никак не реагирует на гадкое хихиканье, вместо этого он щедро проезжается по вставшему члену Зика. Мужчина со свистом втягивает воздух сквозь зубы, и парень довольно улыбается. – Нет, Эрен, мы не будем трахаться. - Сила гиганта передается половым путем, отвечаю, - невинно заявляет Йегер, хлопая глазами. - В таком случае я уже заразился. - Ну прокуси себе руку, и мы проверим. - Оставь свои садистские замашки при себе. В отличие от тебя, на мне все не заживает в мгновение ока. Зик в очередной раз просто скидывает его на кровать, уже в разы аккуратнее, а не как какой-то мешок с дерьмом, и Эрен злится в подушку, нудит и издает несчастный протяжный стон. Чувствительное от регенерации тело требовало к себе внимания, хотелось больше поцелуев, прикосновений горячих рук и... Все прочие грязные мысли, которые Эрен предпочитает озвучивать либо голый, либо пьяный. Так что он густо краснеет, когда задумывается о процессе и, оторвав лицо от подушки, с силой пинает в спину Грайса, который уже потянулся за пачкой сигарет. - Закуришь – и я сам тебя трахну. Зик даже не дернулся, выуживая из пачки сигарету. - Мне даже интересно, как ты планируешь это сделать. - О, поверь, - Эрен хитро сощурился, пусть, и всплывшие в голове воспоминания были не самыми жизнерадостными. - У меня был опыт драки с противником сильнее меня, так что я бы на твоем месте не язвил. - У меня нет на это настроения. Душ там, - он указал в сторону двери у кухни. - Полотенца, твои-мои излюбленные рубашки. Эрен приподнялся. Зик и в самом деле не выглядел особенно позитивным. Грустным и утомленным – да, но подобное Эрен видел настолько редко, что сейчас попросту потерял это из виду, не став заострять внимание, к тому же и эта идиотская ссора, по факту, не из-за чего, тоже подлила масла в огонь, и потому через все это кострище он и не рассмотрел иных, более важных вещей. И Эрен старается быть максимально чутким и нежным, когда обнимает мужчину со спины, укладывая подбородок на плечо. - Что тебя так расстроило, Зик? Ты… словно чем-то подавлен. И не смей сейчас говорить, что я просто какой-то шум. Я же переживаю за тебя, волнуюсь, ты ведь не какое-то пустое место для меня. - Там ничего особенного, простые ночные кошмары, с кем не бывает. - И всё же, что-то в них тебя расстроило, - Эрен настаивает, мягко скользит руками по влажным плечам и несильно сжимает, слыша блаженный вздох. – Расскажи мне…

***

- Скажите, капитан, все парни такие уроды или только в нашем корпусе такие особенные? – Леви от вопроса Микасы откровенно недоумевает, вскидывая брови, но оставаясь безэмоциональным внешне. Белый платок на лице, что защищал от пыли, слегка топорщится от дыхания, и он не находит ответа лучше, кроме как дать ей подзатыльник, говоря о соблюдении устава. Микаса на его действия только гневно сдувает со лба пряди и отправляет тряпку прямо в наполненное мутной водой ведро, отчего поверхность взрывается и каплями разлетается по чистому полу. – Нет, серьезно! - У тебя что-то конкретное или ты просто решила подействовать мне на нервы? - Я устала, что все вокруг только и думают, что я буду бесконечно спасать их задницы, только потому что это, якобы, мой долг! От столь внезапно заданной темы разговора Леви даже опешил. Он обернулся на нее, протирая руки сухим платком, и снял с лица повязку, упирая руку вбок. Ему не было дела до приколов Аккерман и того, что та опять учудила на пару со своим «младшим братом»: Леви хотел выдраить весь второй этаж и со спокойной душой заняться архивом, а не играть в фонд приема новых сплетен. Настроения на это откровенно не было, однако за одну секунду заведенная Микаса, весьма четко дала понять, что просто уйдет, если он не проявит любезность и не выслушает её проблему. Искать кого-то, кто согласится провести весь свой выходной в наряде, не пришлось – Аккерман сама выскочила на него с щеткой в зубах и мрачным, бешеным взглядом, сообщая, что она отмыла женскую душевую без его прямых указаний. А сейчас они были в небольшом библиотечном крыле, протирали полки, книги и мозаикой выложенные серые полы от налипшего на них слоя грязи. - Работа в команде подразумевает спасение чужих задниц, Микаса. Если для тебя это вдруг стало открытием – у меня для тебя плохие новости. - Я говорю не об этом! Я просто… вот что бы вы сделали, если бы пытались поддержать человека, а он вам просто в лицо плевал? Он ответил, не задумываясь. - Врезал бы. - Я так и сделала! И знаете, что? Да ничего! Он даже извиниться не соизволил, даже не подошел, не… да!.. – она зарычала, оборачиваясь в поисках чего-то, что могла бы схватить и выбросить в окно. Книгу, которую Микаса хватает, Леви вырывает в самый последний момент, держа девушку за запястье. – Разве я заслужила такого отношения?! Она выдергивает свою ладонь из захвата и закрывает лицо руками, отходя в дальний угол. Микаса смотрит в потолок, запрокидывает голову, и её безрукавка плотно обтягивает торс, собираясь на ребрах. Леви скользит взглядом по её фигуре без всякого интереса, смотрит на её накаченные руки и тяжело вздыхает, мысля о другом. Его накаченные руки сейчас наверняка перебирали свои важные бумажки или подписывали документы, которые потом уйдут наверх, его широкие длинные пальцы, которые, скользя по его губам, с напором проникали внутрь, касались его языка, а потом… Леви сконфуженно махает на себя книгой, отобранной у Микасы, дабы унять расползающийся из груди жар, и негромко чихает, когда пыль с обложки попадает ему в нос. Вот дерьмо. - Почему нельзя хотя бы раз в жизни повести себя нормально, достойно, выслушать, что я говорю, и не вести себя, как тупоголовый кретин? Я не хочу сказать, что он плохой, ни в коем случае, но он настолько невыносимый! И Жан!.. - А Кирштайн-то тебе чем не угодил? – он морщит нос, шмыгая, и натягивает повязку обратно, проходясь слегка влажной тряпкой по обложке. – Или этот тоже отличиться на пару с Йегером успел? И видя, как густо она краснеет всего за одно мгновение – Леви отворачивается. Не в его Аккерманской компетенции сидеть здесь и что-то говорить за тех, к кому они… привязаны. Для него это до сих пор было своего рода тайной. Не то чтобы его интересовала история семьи или его фамилия как таковая, ему было достаточно того, что если они с Микасой и были родственниками – то дальними и не действующими друг другу на нервы. Её слова о том, что они с пеной у рта готовы защищать одного единственного человека в своей жизни, прозвучали в голове мужчины как: «это судьба, женитесь» - и Леви был бы не против, Микаса попросту озвучила то, что он сам давным-давно заметил. Когда дело касается Эрвина, перед ним не встает вопроса, почему он должен это делать: он просто делает, вкладывает все усилия и даже больше, если ему грозит опасность. И, пожалуй, самым забавным в этой ситуации было то, что какой-то животной инстинкт «защитить» не мешал им самим подвергать здоровье близких опасности. Микаса била Эрена, он – с недовольным лицом выкидывал сигареты Смита и подвергал опасности уже себя, когда горячие, обжигающие руки… Да блядь. В его крови был низкий уровень гемоглобина, как сказала ему медсестра после ежедневной перевязки, и чертовски низкий показатель Эрвина Смита – это Леви понял уже без нее, когда проснулся утром в пустой постели и чуть не сгрыз подушку от раздражения. Каким бы стойким и сильным солдатом его ни считали все окружающие, даже у таких людей есть свои слабости, уязвимые точки, после удара посильнее в которые рухнет и все остальное. У его точки были прекрасные голубые глаза и руки, руки, руки, которые Леви хотел ощутить на себя так сильно, что еще чуть-чуть, и он готов будет ввалиться в чужой кабинет без стука. Эгоистично поставить перед фактом, и наплевать на все. Но от многих вещей приходится отказываться в угоду здравому смыслу. Микаса тем временем продолжила сокрушаться, усаживаясь в кресло. - Люди хоть иногда думают о чем-то помимо… - она изобразила неясный жест и указала на свои бедра, смущаясь и так сильно хмурясь, что одного её взгляда хватило бы, чтобы Леви почувствовал жар, исходящий от её щек. Жар. Ему определенно не нравилась эта тема разговора и тон, в котором Аккерман с ним разговорила, но отчего-то он не чувствовал острой потребности прерывать её и ставить на место, словно грань в их взаимоотношениях уже была пройдена. – Я думала, у титанов голова пустая, но, оказывается, нет! - Иногда они думают задницей, Микаса, и это еще хуже. Может, лучше расскажешь, в чем дело, а не будешь здесь истерику устраивать? - Такое обычно рассказывают как минимум тем, с кем вы хотя бы на «ты», - она указала пальцем сначала на себя, а затем на Леви, делая акцент на последнем слове. Очень грамотно, ничего не сказать. – Понимаете, о чем я? - Допустим. На самом деле, единственное, что ему было понятно, так это то, что Микаса прощупывает границы слишком явно и нагло, не задумываясь о том, кому и что говорит. Перейти с ней на более личный диалог, значит нарушить границы дозволенного и допустимого, и не то чтобы Леви когда-либо пугала такая возможность – наоборот, но после гибели его предыдущего отряда это несказанно настораживало. Он так и с Эрвином промахнулся, дернул же его черт однажды назвать старшего Капитана по фамилии, впрочем, сказать, что Леви об этом жалел, означало очень тщательно ебаться в глаза: он скорее благословлял и ставил в молитву тот день, когда это случилось. В конце концов, позже он узнал, что у его старшего Капитана потрясные… руки. Теперь уже была очередь Леви отбрасывать тряпку. Это просто отвратительно, невозможно на чем-либо сосредоточиться, когда перед глазами чужое лицо и что угодно, кроме раздражающей пыли, он уже не знает, может, блять, языком её слизывать, чтобы всякую чушь из головы выбило? Просто невыносимо. Микаса смотрит на него, словно не при делах, и невинно хлопает глазками, когда она повторяет свое предложение. Аккерман вздыхает: ему бы сейчас в горячий душ и чужую постель, а не думать о последствиях, которые возымеет его согласие. - Хорошо, говори. Сам он присаживается на подоконник, окончательно стаскивая с лица и волос платки, сбрасывая их рядом с собой. Микаса рассказывает все, и слышать, как она обращается к нему по имени без всяких званий и тому подобного – непривычно, но он старается меньше об этом думать и сразу прикидывает, как объяснит это Командору, если их кто-то услышит. Второго доноса они вряд ли дождутся, но вот подобное панибратство вполне может привести к непослушанию некоторых солдат, коих, в принципе, прямо сейчас в Легионе было дай бог чуть больше десятка. История, к его сожалению, оказывается какой-то очередной подростковой нервотрепкой, от которой хочется просто отмахнуться и закатить глаза, он явно не нанимался психологом для детей, когда собирал новый отряд, и точно не собирался становиться воспитателем в детском саду, несмотря на его наполнение. Что Йегер, что Микаса, что все остальные – Леви было всего двадцать девять, а не сорок, и он не припомнит, чтобы ему кто-нибудь рожал детей, о которых он не просил. Но когда Аккерман озвучивает фразу, что ей сказал Жан, то Леви брезгливо кривится, испытывая навязчивое желание вытереть руку об одежду. Где-то он это уже слышал и даже, кажется, был именно тем, кто эти же слова и говорил в ревностном угаре. К концу ему хочется найти обоих балбесов и уложить мордой в пол, заставляя вылизывать каждую дощечку и плитку, что попадется им на пути. Семейство Йегеров, в общем-то, теперь уже никогда не сможет вызвать у него положительных эмоций – расплодившийся по всему свету Гриша Йегер оставил массу сюрпризов, которые вызывали только еще больше вопросов и давали ровным счетом ноль ответов, и, должно быть, это инфекция: чем ближе, блять, контактируешь, тем тупее и становишься – по крайне мере, по близким знакомым Эрена он мог сказать именно это. - Да уж, что один, что второй – конченые идиоты. - Может, мне нужно было просто оставить все, как есть, и пусть сами разбираются? Почему я вообще вечно страдаю из-за всех вокруг? Все считают меня такой сильной, но иногда я просто хочу быть, не знаю, обычной Микасой Аккерман, которая так же нуждается в защите и поддержке. Ведь это свойственно всем, тогда почему никто не может догадаться, что не надо вести со мной так, будто я какая-то бесчувственная глыба? Вот вы, ты- Она запнулась и поняла, что угодила в собственную ловушку. Неловкость разговора разрасталась в геометрической прогрессии, и тем не менее Микаса продолжила, поймав на себе утомленный взгляд капитана. Он даже и бровью не повел, значит, все было не так уж и плохо. - Разве с тобой никогда подобного не случилось? - Обычно, если меня не воспринимают за одушевленный предмет, то я и не стараюсь это как-то доказывать, Микаса. Нет смысла растрачивать свои эмоциональные ресурсы на каких-то идиотов, которые и сами неспособны понять, что ты что-то чувствуешь. - Ну, а если бы это был близкий человек? Вы, - она вновь перескочила на другое обращение, и громко цокнула языком, исправляясь обратно. - Ты когда-нибудь испытывал головную боль от того, что тебе говорят? Как будто какое-то предчувствие… необъяснимое. Она говорит даже не с намеком, а открыто указывая, останавливаясь взглядом на его помолвочном кольце, которое Леви продолжал носить. Он глядит на свою руку, убеждаясь, что её взгляд направлен именно туда, и с трудом находит в себе моральные силы, чтобы не разозлиться. То, что Микасе не так уж давно стали известны многие вещи, ставило его в неловкое положение. Конечно, она не говорила прямо «я знаю, что между вами и Командором что-то есть», но она и не скрывала, что намекает именно на это. Он тяжело вздохнул. - Я был бы разочарован, если бы подобное мне сказал близкий человек, но он на то и близкий, что с ним я готов уделить этому вопросу больше времени, чем с кем-то другим, - он прокручивает кольцо на своем безымянном пальце и смотрит в окно, не желая сталкиваться с торжествующим взглядом Микасы, порою ему казалось, что она часть отряда Ханджи, такая же сплетница и засранка, ориентирующаяся на то, что видит, а не на то, что ей говорят. - Головная боль? - Да… в моменты, когда он говорит что-то… глупое? Я не уверена, но каждый раз, когда Эрен делает что-то из ряда вон выходящее, я мучаюсь от боли в висках. - Не сталкивался. - Тогда тебе повезло больше, чем мне. Как минимум с близким человеком. - Можно войти? – голос Ханджи разрезает тишину его кабинета. Эрвин смотрит на нее: уставшую, растрёпанную, выглядывающую из-за дверного косяка с виноватым взглядом, и жестом разрешает войти. – Работаешь, да? - Как видишь. - Здорово… - осадок от сказанного все еще плавал где-то на поверхности, вызывая внутри неоднозначные чувства. Эрвин не был обижен или зол, более того, на фоне всех имеющихся сейчас проблем его уже совершенно не волновала вчерашняя выходка Зое. Подозреваемый, который нашелся после допроса, интересовал его сейчас куда больше, чем истерики его старшего Капитана. На самом деле не так – Ханджи была точно такой же проблемой, с которой ему бы следовало разобраться: её состояние за последний месяц сильно ухудшилось, она стала эмоционально нестабильна, и таскать её за собой за стены и дальше, не отправляя в отпуск, было бы слишком рискованным даже для такого, как он. Она мнется у закрытой двери и неловким шагом марширует вдоль книжных полок, сцепив руки за спиной. – Я хотела поговорить насчет вчерашнего. - Тут не о чем говорить, Ханджи – я всё понимаю. - Ладно, - ей не хотелось настаивать, раз уж Эрвин так считает, то они ещё недостаточно близко подобрались к такому слову как «прощение», и ей пока стоит держать свой длинный нос подальше от всех насущных тем. – Может, тогда поговорим о Гардене? - Ты опять пришла, чтобы разбирать мои приказы и назначения, хотя я тебя об этом не просил? - Нет! Вовсе нет, ты что, я просто… Черт, да не знаю я, Эрвин, мне просто стыдно, хорошо? Я хотела прийти, извиниться, но вижу, что пока тебе совершенно не до моих извинений. - А тебе нужен повод, чтобы извиниться? – его холодный взгляд, которым Командор обычно одаривал своих неподчиняющихся солдат, впервые за долгое время был направлен прямо на нее. – Буду иметь в виду, это все? - Почему мы не можем просто… - Потому что у меня нет на это времени. Или ты думаешь, что ты здесь единственная, кто о чем-то переживает? Хочешь я открою тебе глаза, Ханджи? Я все еще жду, что ты перестанешь обсуждать мои приказы и будешь делать то, что я тебе говорю, договорились, Капитан? Её неверящий взгляд заскользил по чужому лицу: ей хотелось бы понять, насколько Эрвин серьезен в том, что говорит, в последний раз подобный разговор был настолько давно, что она и не припомнит точной причины – это они с Леви цапались, как кошка с собакой, с Эрвином же подобное случалось... да дай бог, если хотя бы один раз в год. - Это все из-за того, что я вчера сказала? - Ханджи, выйди из кабинета. - Не смей меня выгонять! - Да ты издеваешься надо мной, Зое?! – резкий удар по столу заставляет её вздрогнуть и резко отскочить назад. Эрвин подрывается с места, смотрит на неё разъяренным взглядом, и она видит пар, что появляется при каждом его вздохе. Момент, когда ей нужно бежать, упущен вместе со страхом, мужчина оказывается перед ней настолько стремительно, что она успевает сделать только один шаг назад, вжимая голову в плечи. – Какое из моих слов тебе непонятно? Какая, черт возьми, из всех сказанных фраз вызывает у тебя такое непонимание?! - Да что с тобой?! То, как грубо её хватают за плечи, разворачивая… Она едва не бьет локтем назад, хватая Эрвина за предплечье. Если они подерутся, это будет даже еще больший пиздец из всего, на что она рассчитывала, зайдя в кабинет. Её выталкивают из кабинета, и едва она успевает развернуться и что-то сказать, как густые брови Эрвина сходятся на переносице одной четкой морщиной. - А я напомню тебе, Ханджи, что я все еще твой Командор! - Ты… - она в последний момент замечает нечто, что повергает её в шок. Она не может сдвинуться с места, оставляя это на совесть Эрвина, и абсолютно теряется, когда мужчина, поняв, что она все заметила, загораживает ей обзор. И она видит только дверь, которой хлопают у нее перед носом. Как такое может быть? Ей не показалось? Светлые, почти белые распущенные волосы. Макушка, что едва была заметна из-под его стола.

***

Утренняя доза Диазепама дарит ему драгоценный сон ровно на пять часов. Пять часов сна, в которые Браун готов впиваться зубами и держать мертвой хваткой, потому что другого такого шанса у него не будет, потому что вечерняя доза Имипрамина подарит ему только жуткую головную боль и стучащую как на морозе челюсть, судорогу в большом пальце и обезображенное усталостью лицо. Он не смотрит в зеркало по утрам, обходит ванную комнату стороной и предпочитает умываться на кухне, растирая зубной порошок прямо пальцем. Так лучше, так опухшее, воспаленное сознание не видит в отражении собственных глаз, и ему порою даже не хочется рыдать, в такие моменты врач предлагает увеличить дозу антидепрессантов до двух таблеток в день и почаще выходить на свежий воздух. Два раза в неделю ему колют витамины в жопу и суют под руки вшивый тест, который его командир называл «клоунским». Вопросы все те же, и ответов нет никаких, да откуда ему, блять, знать, что он ценит, хочет и любит? Ему бы, блять, не откиснуть сегодня ночью от головной боли и не проблеваться от головокружения, какие нахуй экзистенциальные кризисы и депрессия, когда тело, наделенное силой регенерации, не спасает даже его ноющую от боли задницу. И когда ему с серьезным лицом предлагают найти кандидата раньше назначенного срока – Браун гасится, давит нервную улыбку и чувствует, как зуб на зуб не попадает. Через пять часов он просыпается и присматривает место на потолке, вспоминает, что не канает, и поднимается с постели. Собрания командования и воинов по выходным вновь стали обязательной частью его жизни, - еще в прошлом они судорожно надеялись, что однажды от них все отстанут, и в глазах общества они воспрянут свободными людьми - жизнь жиденько срала ему на голову, поворачиваясь задницей. Проснись, Браун, ты не в дешевом кино и не в журнале с порно, единственный конец, который тебя ждет – это собственная башня в чьей-нибудь пасти, и ты прекрасно об этом знаешь. Стоя над кухонной раковиной и умывая лицо, ему хочется содрать с себя этот отвратный кусок кожи, выколоть глаза, зашить рот и пробить гвоздями уши – не описать словами, как ему все надоело. Нету страха, не было злости, что преследовала его первые дни после прибытия – тогда он как в жопу ужаленный носился, грозясь возмездием, а потом его что-то резко прихлопнуло, как противного таракана, и мозг Брауна разлетелся по аккуратно выложенной у дома дорожке. Разлетелся вместе с яйцами и достоинством, как сказал бы Командир, в последнее время он ссылался на него слишком часто, наверное, потому что он не хотел рыть яму для очередного трупа на его кладбище из воспоминаний. Его мутит, когда он замечает свое отражение на стеклянной чашке, и он зажимает свой рот рукою. Насколько сильно нужно облажаться, чтобы впасть в состояние настолько сильной ненависти, отвращения к себе, что даже собственный вид вызывает тошноту. После первой недели, проведенной дома, его поместили в палату, засунули катетер в вену и щедро высосали из него три литра крови, накачали Диазепамом, поставили веселый диагноз – он во снах видел, как на него обрушивается потолок и сверху сыплется дождь взрывчаток, разумеется он, блять, не в порядке. Разумеется, он мамина радость и вселенское разочарование, что по утрам блюет в кухонную раковину, а вечером принимает на таблетку больше положенного. О чем он думал три года назад, когда представлял свое возвращение? О, он думал, что станет почетным марлийцем и купит себе отличный дом, наконец будет проводить с семьей все свое время, не жалея и думая лишь о том, чтобы успеть как можно больше за оставшийся срок. В итоге он с расшатанной крышей бегает по врачам и оплачивает еженедельные витаминки в задницу, потому что слабость, появляющаяся в теле после укола, тянет вниз точно так же, как параноидальное мысли - в вырытую могилу. Он пробовал сколотить себе гроб на досуге. Порко смотрел на него и молча аплодировал правильной развертке, сказал, что вместе с его жирной задницей там поместится еще одна, и предложил закопать вместе с ним пару десятков кирпичей, чтобы если Браун вдруг передумает – хрен ему, а не второй-третий шанс, он сам не помнил, сколько раз ему повезло за всю жизнь, должно быть, много, раз последний выживший (он не хочет об этом думать, но командование так считает) близкий человек предлагает самолично набросать ему земли в могилу. Гроб вышел хорошим, внутри пахло обработанным деревом, а в кишках образовывался узел, когда он натянул тяжелую крышку сверху. Так бы и остался внутри, если бы на следующее утро к нему не пришел сам генерал и не застал это зрелище собственными глазами. Пожалуй, это был полный пиздец – Магат постучал в крышку гроба, хорошенько пнул и ором заставил Брауна вылезти на свет божий. Проведя ледяной от холода рукой по лицу, Райнер выпрямляется, оглядываясь назад – гроб все еще ждал его, печально было лишь то, что либо туда положат его вещи, либо размозженный выстрелом в челюсть череп вместе с остальными частями тела: он уверен, генерал его собственными руками на части порежет и если не сожрет сам, то устроит пир для червей, пока он будет гнить в земле, в самостоятельно сколоченном гробу. Никто не знал, были ли живы Пик и Командир, тело Бертольда наверняка было сожжено, а может, и того хуже – они пытали его так же, как и Энни. Если пытали. Если они были живы. Если хоть кто-то остался и все еще дышал, не могло же быть так, что он единственный, кто выжил. Он не настолько любимец Вселенной. Последнее письмо от Пик они получили еще месяц назад; с тех пор Парадиз отзывался гнетущим молчанием, и каждый раз, когда Райнер выходил на балкон и смотрел в сторону, где должен быть остров, он желал всем им умереть. Желал Эрену вздернуться на петле, на пару со всеми остальными, засунуть себе в глотку эти уродливые длинные лезвия и выебать себя ими же. Они все простые люди, и каждый из них выполнял свой чертов долг, так почему ему так тошно от воспоминаний о том, как младший брат Командира в слезах смотрит на него и спрашивает, за что ему это предательство. Райнер не спрашивал, когда он родился в Марлии, не спрашивал, почему он элдиец и за что его народ страдает. Не спрашивал, потому что тогда он еще мог здраво мыслить и понимал, что ничего не бывает зря, карма настигнет, и за любой пиздец ему рано или поздно прилетит по башке. И он на полном серьезе верит, что, раз пуская Имипрамин по вене ему не становится лучше, – то что это, блять, если не возмездие? Он быстро накидывает на себя одежду, форменный плащ, повязку и выходит из дома. Сжимает кулаки, когда понимает, что ничего не съел, и через полтора часа его размажет по любой горизонтальной поверхности. Здание, где заседало командование, выглядит как большая кучка дерьма, украшенная флагами, и внутри здания воняет чьей-то мочой – это больничное крыло, и здесь держат тяжело раненых в недавней потасовке элдийцев. Людям не нужны титаны и превосходящая сила, им нужна свобода, в которую они хотят крепко вцепиться, даже если для этого придется убить и перестрелять несколько марлийских солдат. И, разумеется, если хочешь подавить восстание в зародыше – расстреляй прилюдно пару-тройку идиотов и получишь беспрекословное повиновение. И здание, пропахшее мочой. - Вы только гляньте, кто пришел, - ему в нос ударил отчетливый запах пота и парфюма. Форма, красная повязка на левой руке: когда он поднял глаза, Порко стоял перед ним, засунув руки в карманы. – Багаж суицидника захватил? - Доброе утро. - Хуютро, - ругается парень и дергает его за воротник, что-то поправляя. – Меня щас командование так отъебало за то, что ты где-то шляешься... - Извини, - Порко на его извинения только кривится, и Райнер смотрит на наручные часы, пока поднимается по ступенькам. Неспешно, вздыхая, Галлиард за его спиной ненавистно кряхтел, изнывая от желания пнуть его под задницу. – Переборщил с таблетками. - Опять в ящике спал? - Нет, у генерала чуйка: каждый раз, когда собираюсь, он дает о себе знать. У меня паранойя, мне кажется, он за мной в окна подглядывает. - Ты просто ебанулся. Можешь побыстрее шевелить задницей? - Врач говорит, это депрессия, - продолжал Райнер, все так же неспешно поднимаясь по лестнице, не надо было говорить о том, что ему совершенно плевать на мнение командования, поговорить о насущном хотелось сильнее, чем когда-либо. Видимо, таблетки еще не успели подействовать. – Предложил увеличить дозу и перейти на пиразидол. - Кто пиздабол? – Порко выровнялся с ним по шагу и потянул на себя за плечо, все же же заставляя идти быстрее. - Ни слова не понял, говоришь, как моя мать. - Да не бери в голову, сегодня как обычно? - Нет, Магат злой как собака, чуть рожу мне не отгрыз, пока орал. - Не похоже на него. - И именно поэтому ты идешь так медленно, - проговаривая это, Порко наконец затаскивает его на второй этаж и, быстро приведя себя в порядок, вновь поправляет ему воротник. Их дружеские отношения едва ли можно было назвать таковыми, но в силу определенных обстоятельств им приходилось терпеть друг друга чуть больше, чем обычно. – Ты вообще в зеркало смотришь, когда выходишь из дома? – Порко бесится, развязывает его галстук и завязывает самостоятельно, делая узел более строгим и приятным глазу, чем то убожество, что состряпал Райнер. И он настойчиво игнорировал мысль, что это было похоже на петлю. - Или ты кроме своего ящика больше ни о чем не думаешь? - Не кричи, и так голова болит... - Идиот, - словно вынося ему вердикт, проговаривает Порко. – Что тогда был беспомощным балбесом, что сейчас. Отселили – превратился в какого-то шизофреника. Я вот сдвинул несколько кроватей, девочку пригласил, а она мне не дала, представляешь? - Наверное, потому что ты опять повел себя слишком грубо, - ему хочется запрокинуть голову в ноющем стоне, когда Галлиард разворачивает его к себе спиной и отряхивает его плечи, тихо матерясь себе под нос. – Нельзя быть таким напористым. А мы не опоздаем? - Всяко лучше, чем как ты. И мы уже опоздали, так что надо хотя бы выглядеть презентабельно, чтобы нас не скормили кому-нибудь лишний раз. Пойдем. Дверь в большой кабинет раскрывается с тихим скрипом; они оба становятся по струнке, Райнер – насколько это возможно в его состоянии, и отдают честь, поднимая ладонь. Он смотрит прямо, но краем глаза видит, как Магат закрывает лицо рукой, грузно вздыхая. Помимо них здесь сидели еще несколько человек, и больше никого из воинов. - Объясните, почему мы вас должны ждать? Браун, Галлиард – рапорт подам на одного и на второго, за несоблюдение режима. - Виноваты, командир, - причина, по которой Порко спускали почти всю его развязность и наглость, была такой же таинственной, как и то, что Райнер продолжал жить. Командир без слов указывает им на стулья, говорит «вольно», и ему стоит огромных усилий не уронить чугунную голову на стол. Отпилите ему лобную долю и дайте побольше круглых таблеток, чтобы он мог ими закинуться перед сном, а не устраивайте собрания в каждый его законный выходной. - Впрочем, сейчас это неважно. К нам с Парадиза пришло письмо. - Что? – Райнер не различил собственного голоса, который в миг потяжелел. Порко подобрался, посмотрел на него, а затем улыбнулся и вслушался в слова командира. - Конечно, Командир Зик наверняка разработал какой-то план, который лишил их возможности отправить письмо. Неудивительно, что они связались с нами только сейчас. - Было бы хорошо, но дело не в этом. - А? - Взгляните, - командир, вытащив из вышеназванного конверта письмо, передает его им. У Райнера слишком трясутся пальцы, чтобы развернуть сложенный втрое лист бумаги, поэтому вместо него это делает Галлиард, подсаживаясь так, что читать было удобно им обоим. Сообщение генералу Магату от титана-перевозчика, Пик Фингер. Оно от Пик, но разве титан-перевозчику не был дан приказ находиться в теле титана до тех пор, пока не окончится их миссия? Командир сказал, что они вытащат Энни, значит, они оба находились сейчас в стенах, в таком случае, что так не понравилось Магату? После того, как его встретили в порту Марлии, он сделал все, как того требовал Зик – объяснил все, что происходило на Парадизе, упомянул смерть Бертольда, поскольку сомневался, что Разведкорпус мог хоть как-то заполучить их силу. У них не было такого же технологического прогресса и, более того, если бы и был, они бы не знали, как им воспользоваться. Настоял, что им не нужно подкрепление, и только после этого Магат снял с него наручники. После строчки о том, что письмо отослано Пик, Порко притянул лист ближе к себе. Первые несколько строчек были строгой отчетностью о припасах и её местоположении, привлекала ли она чье-то внимание и требуется ли ей медицинская помощь – Пик писала, что её тело сильно изувечено и ей необходим соответствующий уход, ей тяжело передвигаться, но, тем не менее навыки шпионажа, которые им прививали еще во время подготовки, дали свои плоды, а потому она в относительной безопасности. Опустив глаза, Райнер на мгновение задержал дыхание и почувствовал, как от напряжения начинает дрожать челюсть, ему пришлось опереться о подставленную ладонь, чтобы не привлекать внимания. Пальцы дрожали, как на морозе. Генерал, я так же вынуждена доложить вам некоторые сведения. Как следует из прошлых моих писем, я сообщала вам о своей необходимости присоединиться к Командиру в стенах, в связи со сложившейся ситуацией. Зик Йегер смог установить контакт с носителем Координаты, однако у меня имеются сомнения насчёт мотивов Командира и захвата Прародителя, я не уверена, что командир Зик находится в надлежащем для исполнения изначально поставленного приказа состоянии. Я боюсь, что он проникся к Эрену Йегеру симпатией, которая мешает ему трезво оценивать ситуацию. В связи с этим, я ожидаю дальнейших указаний от вас. Пожалуйста, пришлите больше обезболивающих медикаментов и ВСАА, а также легкое вооружение в следующее воскресенье. - Что? Пик сомневается в компетентности Командира? – Магат забрал у них письмо, бросив его посередине стола, как какой-то мусор, что вызывал лишь сплошные брезгливость и отвращение. И сложил перед собой руки, посмотрел на них сверлящим взглядом. Он в последнюю очередь ожидал именно этого, однако, судя по виду генерала, он не исключал подобного исхода, но чтобы Пик… Браун знал, что Фингер и Командир были очень близки, и что она ни за что не стала бы на него доносить даже в подобной ситуации, тогда почему она это сделала? Что там произошло, неужели дело только в том, что они не смогут исполнить свою миссию? Или же… - Командир предал нас? Магат пропустил его слова мимо ушей. - Если Зик и Эрен Йегер активируют Координату раньше положенного срока, всей нашей операции придет конец. Марлия попадет под удар, и в таком случае Парадиз можно будет считать победителем: они получат власть над миром, а в последствии начнется массовый геноцид. Дрожь Земли уничтожит все живое. - Но… - Порко смотрел перед собой отсутствующим взглядом, прежде чем подскочить, упираясь руками в стол, и Райнер только сейчас понял, что он был в обычной марлийской униформе, а не в своем типичном прикиде. Оттого его руки казались гораздо тоньше, чем в пилотской куртке. - Нам нельзя этого допускать. Возможно, есть смысл отправить войска на остров? Пока они не восстановили стены и не достигли суши – мы можем подготовиться к спланированной атаке, мы с Райнером… - Сядь, Галлиард, это исключено. Мы не можем рисковать двумя нашими последними воинами. Что с Женской особью и Колоссальным – до сих пор неизвестно. - А насколько мы можем доверять Пик? – встрял в разговор один из находящихся здесь, помимо них, людей. На них не было повязок, и они были типичными марлийцами – с грубыми чертами, темным взглядом, они напоминали его собственное отражение, неприглядное, вызывающие отвращение. - Насколько мне известно, у неё и Командира был роман, возможно, что она преследует личные цели. - Я доверяю Фингер и считаю, что её сообщение несет не столько личный, сколько профессиональный характер. Она что-то узнала, гораздо больше, чем мы, но почему-то не указала это в письме. - Может, это ловушка, и письмо не от нее? Её шифры совпадают? - Абсолютно. Нет причин сомневаться, что письмо написано ею. - И что вы планируете предпринять? – Порко смотрел на генерала с вызовом, возвышаясь над Магатом каменным изваянием, изваянием, что не сдвинуть ни пушечным залпом, ни хорошим криком, и командир это понимал донельзя хорошо, хоть и причины, по которым парню подобное прощалось, не были понятны до сих пор. – Не будем же мы так просто сидеть и ждать чуда? Мы должны что-то сделать. - Усади свою задницу на место, Порко, - спокойный тон Магата никак не соотносился со сказанным, и, тем не менее, Галлиард послушался, хоть и раздраженно выдохнул. – Пока что в наших интересах вернуть живых воинов и не допустить гибели еще кого-то. Мы вернули челюсти – нам повезло, но второго такого шанса может не быть. Пока что Пик будет выполнять в первую очередь его приказы, чтобы Зик ничего не заподозрил, Маршалл уже высказал свое мнение о Йегере, и мне не нужно, чтобы всё это дошло до него раньше положенного срока. Посмотрим, раз он собирается вытащить Энни и отказывается от захвата Координаты, то он все еще действует в интересах Марлии, а потому обвинений мы ему предъявить не сможем. Но если выяснится, что он преследовал иные цели - Зик Йегер будет снят с должности командира, а обвинения будут предъявлены по его прибытию в Марлию. Но до тех пор мы не будем что-либо предпринимать, ситуация неустойчивая, дождемся следующего письма от Фингер. В конце концов, очевидно, что она чего-то недоговаривает. - Почему вы так решили? – Магат наградил его долгим, испытующим взглядом. Райнер был там, он все видел и знал больше всех здесь находящихся, но действительно ли он знал только это? Мог ли Зик промыть им мозги? Райнер жертва пыток Йегера? Бред какой-то. – Что Пик может недоговаривать? - Причины, по которым Зик отказывается возвращать Прародителя. Нельзя упускать вероятность, что он воспользуется Координатой в своих собственных целях, так что я допускаю возможность, что Йегера придется убить. - Вы говорите… - И об одном, и о втором. Зависит о ситуации, в которую нас заведет Зик. Если влияние младшего брата на него окажется слишком сильным – Эрена Йегера придется убить, в таком случае Пик должна будет заполучить силу Основателя. - Убить? – он почувствовал на себя взгляд Порко и то, как под столом его коснулась чужая нога. Его голос прозвучал со слишком истеричной интонацией, перед глазами поплыли картинки из недалекого прошлого. Убить? Убийство Эрена повлечет за собой гибель сотни других людей, это очевидно. Без Атакующего они лишь горстка обычных людей, способных только размахивать ножами, а этого недостаточно, чтобы победить, недостаточно, чтобы добраться до него. – Эрена Йегера? - Если мы убьем Зика, то можем лишить себя Звероподобного, а в сложившейся ситуации — это не то, чего мне хотелось бы допустить. Маршалл уже ставит под сомнение нашу операцию, ему нет дела до кучки детей, что пытаются спасти мир, потому он готов поступить, как ты предлагаешь ты, - он указал пальцем на Порко. – Разбомбить всё к чертовой матери и забыть, как страшный сон. Поэтому к данному варианту мы прибегнем только в самом крайнем случае. О боже, они продолжают убивать друг друга. Почувствовав, как закружилась голова, Райнер прикрыл болезненные глаза, которые слипались от медленно накатывающей усталости – это действие таблеток на голодной желудок. И это плохо, потому как, опираясь подбородком на руку, он резко роняет голову, тут же распахивая глаза и смотря перед собой. Убийство человека, который его спас, было для него неприемлемым, но вопреки всему он не был таким как Галлиард или Фингер, командование не держало его за человека, умеющего пораскинуть мозгами и применять хоть какие-то навыки, кроме физических. Райнер на данный факт никогда не жаловался – ему все равно, его дело проломить стену и стащить Координату, а не строить стратегические ходы, это их Командир был на все руки, заменить любого солдата в бою, иметь высшие баллы по всем специальностям, обычно это Галлиард смотрел на него с обожанием, они с ним, в общем-то, даже были в чем-то похожи: не то в манере сочно выражаться, не то в своем отношении к окружающим, казалось, они уже родились такими – с сигаретой в зубах и позицией, что их уже все вокруг заебали. Отчасти, возможно, так оно и было, но единственное, что Райнер знал наверняка, так это то что Эрен совершенно не был похож на своего старшего брата. Подумать только, узнать, что у тебя есть младший брат от отца, сосланного на Парадиз. Что может быть более болезненным? Он до сих пор помнит, как они сообщили Командиру эту новость и то, в каком шоке прибывал Зик, как он медленно поднялся, достал сигарету из пачки и закурил, а затем еще одну, и еще, пока от пачки не осталась одна обертка, затем он сел обратно, громко сматерился и послал их с Бертольдом нахуй. И ставить на чужое место себе дороже, но, наверное, он бы спасовал, не выдержал и треснул, если бы встретил собственного младшего брата. Что-то в нем бы да отозвалось, болезненно, протяжно, то, что их командир поддался эмоциям… Могло означать то, что он был таким же человеком. Возможно плохим военным, но человеком. С чувствами, эмоциями, он не скажет, но его это привлекало куда сильнее, чем непробиваемая оболочка. - Пока нам лучше избегать прямого столкновения. Война между Марлией и Парадизом на данный момент повлечет только огромное количество смертей и как бы мне ни было тошно говорить об этом, если Марлия одержит победу, то мир расценит это как тиранию, огромная, гордая сильная нация, что задавила ничтожный остров. Наш авторитет на большой арене может сильно пошатнуться, и мы даже наживём себе новых врагов, а имея всего двух живых титанов… Теперь понятно, почему нам не следует нестись сломя голову, Галлиард? - Я лишь высказываю свою позицию. - А у Элдийца есть право на свободу слова? – все присутствующие еще минуту пристально смотрели на Порко, а потом скривились, закрывая нос руками. Из коридора донесся тошнотворный запах мочи и прочих телесных жидкостей, казалось, словно кто-то зашел в кабинет и щедро нассал им в кружки, в которых была разлита вода. Порко был единственным, кто никак не отреагировал, а лишь отвел взгляд, скрещивая руки на груди. – Это хорошо. Теперь мы можем оценить примерную обстановку в стенах и предпринимать какие-то действия. Если бы только не Зик… - Что будет с Командиром, если ему предъявят обвинения? Найдут нового кандидата? - Это вряд ли. Подобными вопросами занимаются исследователи, но даже мне очевидно, что следующий носитель не будет обладать всеми силами Звероподобного, - Магат сделал глоток из своей кружки, проведя ладонью по подбородку, и посмотрел на Райнера тяжелым взглядом. – Браун. - Да, генерал? – он резко выпрямился, когда чугунную голову покосило вбок вместе с корпусом. Он широко распахнул глаза, сделал глубокий вдох и всем своим видом заставил Порко позорно закрыть лицо рукой. – Прошу прощения. - Если не возьмешь себя в руки, можешь начинать искать себе нового кандидата раньше положенного срока. А с чего вы решили, что он этого не хочет, кретины? Может, он только и ждет, когда же под руку подвернется шанс сдохнуть без малейших усилий, достаточно просто пальцем щелкнуть, чтобы оказаться в чужой глотке. И он замирает, на секунду задумавшись. Возможно, ему стоит сказать об этом, озвучить свои мысли и готовность передать Бронированного в другие руки, действительно крепкие способные выдержать весь этот вес войны. Так будет честнее по отношению ко всем: раз он не может справиться со своими обязанностями, то логично будет передать их другому, более достойному. Он ловит на себе сначала неверящий, а затем злостный взгляд Порко, что смотрит на него, едва не скалясь. Наверняка он больше всех остальных мечтал о том дне, когда Браун сместит свою жопу с кресла Воина и уступит его кому-нибудь более адекватному. Так нужно. Так будет правильно. - Я… - Он справится, генерал, - он не скрывает собственного удивления, когда Галлиард встревает в их разговор, переключая внимание Магата на себя. – Просто дайте ему время, и вы увидите. В конце концов, он совсем недавно вернулся, конечно ему рвет крышу. - Я очень рад, что Браун нашел няньку в твоем лице, Порко, но, тем не менее, ему стоит об этом знать. Уже после собрания, стоя на крыльце и вдыхая свежий, не пропахший смертью свежий воздух, Райнер спрашивает о том, что тревожило его с самого начала. И Порко смотрит на него, как на дебила, держа в зубах сигарету и расстегивая форму, оттягивая душный галстук. Их отношения с Галлиардом не подпадали даже под разряд коллег или дружбы, по крайней мере со стороны Порко. Он все еще помнил все обиды и весь причиненный ему вред, парень видел в нем если не прямую угрозу, то бесконечно бездельно мельтешащий объект, от которого хотелось только избавиться. Именно поэтому слова Порко заставили его вздрогнуть, почувствовать, как даже огромная тяжесть от усталости сходит на нет, стоило Галлиарду посмотреть на него со всей серьезностью, даже злостью, когда Райнер открыл свой рот. Он заступился за него после всего содеянного, и это ощущается так, будто он выиграл в лотерею, даже не купив билет – жизнь так щедро подкидывала ему везение, что он просто не понимал, как всем этим пользоваться, и на прохладном утреннем воздухе он думает именно об этом, а не о Пик или Командире, оставшихся в стенах. - Почему? – повторяет он свой вопрос, и Порко раздраженно вздыхает. – Я думал, ты будешь согласен с генералом. - Потому что кто-то должен спасать твою задницу, пока нет Командира. Среди всех Командир и в самом деле был тем, кто вне зависимости от ситуации старался вытащить именно Райнера, а не кого-то другого. Порко еще до заключительного выбора кандидатов называл его подлизой и любимчиком, но, наверное, причина, по которой Командир испытывал к Брауну симпатию, заключалась в их давнем разговоре, когда они все были лишь детьми-подростками, не до конца понимающими, что их ждет впереди. Браун рассказывал ему о своей ситуации с отцом, и он не уверен до конца, но, возможно именно это заставило Командира проникнуться к нему более теплыми чувствами, и потому он вытаскивал его зад из любой передряги, порою даже ставя превыше остальных. И, как воин, он был ему предан и старался без уклонений выполнять все приказы, даже если они ставили под вопрос его репутацию внутри Легиона или отряда. Какая там была история с Порко, ему не было известно: Командир имел вредную привычку повторять все сказанное один раз, поэтому если он с Порко что-то и обсуждал, то ни за что бы в жизни не повторил это во второй раз, даже для него. - Это звучит как плохое оправдание, - он пытается придать своим словам больше снисходительности, потому что понимает – если перегнет, то испортит все хорошее отношение к себе. – Неужели причина только в этом? - Думаешь, я собираюсь набивать своим словам цену, кретин? Скажи спасибо и закрой рот, а не выебывайся на меня. Лучше думай, что мы будем делать, когда Командиру предъявят обвинения, и как мы собираемся его вытаскивать. - Что? - А ты собираешься оставить это, как есть? – он оглянулся на дверь позади себя и спустился ниже, а Браун поплелся за ним. – Если с Зиком что-то случится, то мы неизбежно попадем под раздачу. Магат не скажет, но я уверен, что они намерены сменить весь состав после Парадиза. - Но ведь в таком случае тебе ничего не грозит? У нас с Пик могут быть проблемы, у Энни, если она вернется, но к тебе у них не может быть претензий в таком случае… - Боже, ты можешь улавливать суть сказанного, а не читать между строк? - Я просто не понимаю, чего ты пытаешься добиться, - у него слипаются глаза, и заснуть тянет прямо здесь, на выложенной бетонной плитке, конечно он ни черта не понимает. И Порко прекрасно за это выкупает, идя впереди него со слишком ровной спиной. – Галлиард, это очень на тебя не похоже. Что ты задумал? - А тебе-то конечно лучше знать, как я себя должен вести, Браун, - его передразнивают и оборачиваются с надменным выражением лица. Несмотря на их разницу в росте, это Райнер чувствовал себя ничтожной малявкой, потому что все, чего ему хотелось под взглядом Порко, так это съежиться и отвернуться. – Хочешь играть в суицидника дальше – играй, я за тобой бегать и подтирать тебе жопу не собираюсь. Я заступился за твою задницу только потому что я тебе обязан, в какой-то мере, и не более того. Считай, что это была одноразовая акция. - Хорошо, извини. - Да ладно, жрать хочешь? Тут неподалеку открылось хорошее местечко, там такие сочные оладьи, - он сомкнул кончики пальцев, поднимая руку, и изобразил наивысшую степень блаженства, широко улыбаясь. – Пойдем, а то, судя по твоей скисшей роже ты вообще не завтракал.

***

Она видит её из окна с внешней стороны корпуса. Низкая, блондинка, похожа на куклу в своем дорогущем изысканном платье. Эрвин выводит её через запасной вход, ведущий к западным воротам, и когда девушка останавливается, цепляясь за его сильные руки, привставая на носочки… Ханджи не может этого видеть: она стоит, отвернувшись от окна и закрывая лицо ладонью. Она не верит. Ей больно смотреть на эту выглядывающую лямку белья, растрепанные белокурые волосы, которые струятся по её плечам объемными волнами, то, как она хватается за плечи мужчины, улыбается совсем лукаво тому, чей возлюбленный сейчас сидит в противоположной части здания, прибирая библиотеку. Ей хочется выйти, убить сначала Эрвина, а потом эту дуру, что сунулась к ним в корпус. Плевать ей на Смита, пусть отдувается, как хочет, перед теми, кто это увидит, но не плевать на Леви, который об этом даже не догадывается. Который… о боже. Она вспоминает тот день, когда Эрвин вернулся после того собрания в Митрасе, как он нервничал, отдергивал воротник и что-то прятал. Тогда он сказал ей, что просто хочет сделать Леви предложение, и потому так нервничает, и она поверила. Поверила, игнорируя зацелованную шею, списав это на покраснение кожи. Поверила, что кольцо было куплено в Митре, и что тот подарок для Леви в виде коробки с чаем – это не извинения за случившееся. За измену? Что, если он и отправил те письма, скомпрометировав и подставив в первую очередь Леви? Ради неё, ради… Когда Зое поворачивается обратно к окну и видит Смита, возвращающегося в корпус, то моментально попадается ему на глаза. Эрвин видит её, прослеживает её взгляд до ворот и срывается на бег. Ханджи бросается прочь из комнаты, выбегает в коридор, прекрасно зная, что собирается сделать мужчина. - Ханджи! – её ловят за запястье и грубо, резко затаскивают обратно в комнату, из которое Зое выбежала. Это была небольшая складская кухня с обзором на западную часть корпуса. Здесь стояли коробки, ящики с припасами и все прочее, покрытое пылью. – Ханджи, это не!.. Она бьет по его лицу с такой силой, что Эрвина по инерции бросает в стену. Он отпускает её запястье, и она падает назад, ударяясь об один из картонных ящиков. - Ты… - Ханджи, послушай, - у Эрвин разбита бровь. По его лицу тут же струится тонкая ниточка крови, и небольшая рана начинает заживать прямо на глазах, стоит одной алой капле упасть на его воротник. – Это не то… - Так вот, ради кого ты продолжаешь это чертово расследование?! - Послушай меня! - Ты!.. А Леви? Ты подумал о Леви, черт тебя дери?! О боже. О боже! – она на мгновение представляет, что испытает Аккерман, и от обиды за него ей стало так больно, что она не выдерживает, когда, вновь поднявшись на ноги, замахивается для очередного удара. Зое промахивается, потому как Эрвин просто отходит в сторону, и она налетает на пыльную кухонную тумбу. – Как ты мог?!.. - Прошу, дай мне все объяснить. Это вовсе не то, что ты думаешь. - Леви ты так же скажешь? - Леви… не обязательно об этом знать. И эта фраза звучит с таким пренебрежением, ей кажется, что одним своим поступком Смит поставил точку во всем, что имел до сегодняшнего момента. Ханджи смотрит на него одним единственным в шоке распахнутым глазом, сдирает с себя очки и хочет запомнить каждую эмоцию на лице мужчины, от страха до пожирающего стыда. Стыда?! Она переводит взгляд на красный след на его лице, думает, что это размазанная кровь, когда замечает маслянистый блик. - Ты… бессовестный подлый ублюдок. Она сидела под твоим столом, она… - ей становится так тошно от сказанного, она оборачивается, хватает первую попавшуюся под руки вещь и бросает стакан прямо в мужчину, нисколько не заботясь о его ранах. Ей больно за Леви, который даже не подозревает, что к нему со спины подкрался с ножом тот, кого он, блять, любит больше жизни. – Как ты мог?! Стакан не разбивается сразу, но, достигнув пола, со звоном разлетается на мелкие осколки. Эрвин тянет к ней руки, пытается приобнять за плечи, и ей просто хочется его убить, рассечь, сломать, в эту самую секунду она ненавидит его так сильно, так горько и больно. Так знакомо. Ей лично знакомо это чувство – измена, самое, блять, жестокое и болезненное, что только можно сделать с человеком, как потом его касаться, знать, что эти руки, что дарили тебе нежность, потом лапали другую женщину под юбкой. Когда тебя тошнит даже от легкого прикосновения губ к твоей щеке. Она ненавидит его. Ненавидит. Ненавидит за Леви, за то, что он привел сюда эту дрянь, за то, что это мог увидеть Аккерман. В чем проблема? Почему нельзя просто подумать, если решил изменить? Если бы это увидел Леви? Что было бы с Леви? - У нас ничего не было, Ханджи. Мы… - Вы?! – она сомневается, когда делает резкий шаг и рвет на Эрвине рубашку, отчего почти все пуговицы разлетаются по сторонам. Её бьют так сильно, как если бы она стояла на пути у тарана, летящего с огромной скоростью. Удар такой сильный, и не от Смита, что стоит неподвижно, глядя на нее, а от красных следов помады на его теле. Ей тошно, ей так противно и мерзко, она закрывает рот ладонью и отворачивается, чувствуя, что её сейчас вывернет. От него пахнет дорогими духами, бергамотом и жасмином. От него несет другой женщиной, он словно полностью пропитан ей, чужим человеком, девушкой, которая стояла на воротах перед ним, поднявшись на носочки. Она наверняка увидела её, она оставила этот след на его щеке, и Ханджи может быть благодарна только за то, что свидетелем этому стал не Леви. В голове ураган, под подошвой трещат осколки стекла, когда она делает такой же шаг назад, в сторону двери. Эрвин молчит, потому что понимает, что никак не сможет это объяснить. Потому что красные поцелуи на его груди слишком говорящие. Потому что её запах заковал его в цепи. Она была на месте той, кому изменяли, знает, каково это и насколько потом велико омерзение к этому человеку. И она никогда бы в жизни не подумала, что станет свидетельницей этого между Леви и Эрвином. Только не они, кто угодно, но только не они. Разве Эрвин его не любит, разве все это было не по-настоящему? Она вспоминает, что говорили ей. Конечно, её тоже любили, больше всех на свете, и поэтому раздвинули ноги какой-то девочке из Кабаре. Все верно. - Выслушай меня, Ханджи. Прошу, это все чертово недоразумение! - Да? – она оборачивается на него в самый последний момент, прежде чем выйти из комнаты. – Кто эта девушка? - Ханджи. - Я расскажу Леви, - его глаза наполнились ужасом от осознания, и Зое сделала предупредительный шаг в коридор, когда Эрвин потянулся за ней. – Я расскажу ему все, если ты мне не ответишь. Начиная от кабинета, заканчивая... - Мы можем договориться? Я не могу, пока – не могу ничего с этим сделать, и рассказать тоже. Выслушай меня, Ханджи, прошу тебя. Ты же знаешь, я бы не… - Какой же ты... – она смахивает выступившие слезы, трясется от злости и обиды, чувствуя болезненную тяжесть внизу живота. Только не это. – Её имя. Говори. - Аннели Крауз.

***

Короткий стук в дверь оповещает их обоих о присутствии кого-то третьего. Леви отрывает взгляд от книжных полок и смотрит на Кирштайна, как на самого большого засранца в своей жизни. Веник цветов, который тот припер вместе со своей виноватой рожей, вызывает в Аккермане только раздражение, которое тот моментально скидывает, внутренне радуясь возможности свалить и не становиться участником этого скандально-веселого романа. Ну уж нет. - Капитан, не могли бы вы… - шепот Жана, с которым тот к нему обращается, слышен на всю небольшую библиотеку. Так что, если он хотел быть незаметным, то здорово провалился. Он кивает ему на дверь, описывает рукой пространство вокруг себя и единственное, на что Леви хватает, так это на короткий вздох. – Пожалуйста. - У тебя один шанс, Кирштайн. Обидишь, - он показал ему сжатый кулак, и Жан часто закивал, соглашаясь со всеми возможными угрозами. Внутренне он и сам понимал, что заслуживает этого больше остальных, потому и не отрицал, что возмездие должно грянуть моментально. Вопрос, почему Капитан защищает Микасу, он перед собой не ставит чисто из принципа: в прошлый раз его ревность сыграла с ним злую шутку, и повторять те же ошибки дважды он был не намерен. – Понял меня? - Да, Капитан. Леви уходит, еще минуту стоя около двери и вытирая руки, прежде чем двинуться в сторону кабинета их Командора. Он сдался, хорошо, он сдался, ему нужны сильные руки на своем теле и мягкие объятия, он хочет просидеть так полчаса, а потом с новыми силами отправляться на борьбу с пылью. Стоило бы разобрать кухню на первом этаже, они уже давно собирались привести её в божеский вид и выделить под офицерский состав. Он не хочет, отгоняет от себя эти чересчур сладкие мысли, но все же на мгновение задумывается: было бы здорово просто сидеть там вдвоем, плечом к плечу, и знать, что никто вас не потревожит. Зажечь свечи, надеть мягкую рубашку… он расплывается во влюбленной улыбке, когда представляет себе самый простой, наполненный романтикой вечер. Как они могли бы долго и томно целоваться, он бы не переставал гладить ладонью с обручальным кольцом его плечи, целовать его губы. Именно мысли об этом заставляют его сменить свой курс с кабинета Командора на первый этаж. Пожалуй, если он займется этим сейчас, то потом, вечером, все эти мечты вполне могут стать реальными. Букет цветов, который Жан протягивает ей, выглядит достаточно красивым, чтобы разбиться о его лицо. Большой, достойный, наверняка очень дорогой, судя по количеству роз; отлично, Микаса как раз думала, чем бы ей потом полы подмести, а тут такой удачный случай. И когда она берет цветы, собираясь со всей скопившейся злостью проехаться острыми шипами роз по чужому лицу, то замирает. Задумывается ровно на секунду, наталкиваясь на огромную вину в глазах напротив. Даже когда она заводит руку для удара, он все равно стоит перед ней, едва заметно улыбаясь, и Микаса просто не может ударить – ладонь слабеет, запястье сдает, и она утыкается носом в букет, пока её черные волосы спадают на края обертки. - Мне очень стыдно за то, что я вчера сказал, Микаса… Я… Боже, я не знаю, что на меня нашло. Я постоянно видел, как вы с Эреном проводите все свое время вместе, и когда я пытался добиться твоего внимания, ты давала его мне, а потом вновь убегала к Эрену. Я не знаю, я не знал, что мне думать и делать, но я виноват. Мне… нужно было быть умнее. Мне нужно было подумать о том, что ты чувствуешь, - от этих слов по её телу пробежались мурашки. – А не ставить тебя на пьедестал, как какой-то приз. - Дело не в том, что ты сказал, Жан. - Нет?.. - Нет. Дело в том, что ты был четко уверен в том, что я сплю с Эреном, пока флиртую с тобой. Вот это противно. Омерзительна мысль, что ты и вправду так посчитал. Кажется, он этого не ожидал. Стоя перед ней, красивый, нарядный, он неловко запустил руку в свои волосы, отводя взгляд, руша весь свой образ уверенного парня за одно движение. Какой толк во всех этих словах и букетах, если он даже не понимают суть того, что сказал? Или Микаса должна в радостях и благодарностях тут рассыпаться за один вшивый букетик? Но, тем не менее, она ждет. Ждет хоть чего-то, хоть знака свыше, хоть конца света – ей невыносимо вот так стоять, бесконечно топтаться на одном месте, словно они чужие. Они провели так много времени вместе, и ради чего? Чтобы потом стоять друг перед другом, как незнакомцы? Если бы Жан сказал ей хоть что-то правильное, отразил её мысли. Боже, она простит ему, что угодно, но пока он лишь стоит, неловко чешет затылок, и Аккерман чувствует, как сдает её рука. Она опускает букет, вздыхает и, не дождавшись, готова вынести собственный вердикт, пока её не перебивают. - Я не знаю, как правильно выразить свои мысли. Я и зол, и… пристыжен, и мне жаль, и мне страшно – я не знаю, Микаса. Я смотрел на тебя ещё с Кадетского корпуса и видел в тебе девушку своей мечты. Я влюбился в тебя, - её сердце пропускает удар. Она знала об этом, но никогда не слышала это лично от него. Её глаза загораются волнением, но Жан в её сторону даже не смотрит. – Я хотел быть с тобой, всегда стремился тебе помогать, подставить свое плечо и… всегда и повсюду был Эрен. И даже несмотря на свою ревность, на ваши взаимоотношения, я все равно продолжал тебя любить. Не знаю, Микаса, сложно любить девушку, которая ничего тебе не говорит, но я все равно готов был бегать за тобой, плевать, что говорят другие, я просто хотел еще хотя бы раз поймать твой взгляд, чтобы ты улыбнулась мне, а когда… Когда ты впервые поправила мой воротник… - он наконец посмотрел на нее. – Я каждое утро специально его заворачивал, чтобы обратить твое внимание. - Это не… - Мне правда очень жаль, что я так подумал, что я сказал те слова. Микаса, если бы мне было просто все равно, я бы даже не переживал об этом, но мне не все равно, мне нужен твой взгляд, чтобы ты была рядом, чтобы я просто мог держать тебя за руку, вот так, - прикосновение его горячих пальцев к запястью обжигает, и он раскрывает ее ладонь, переплетает их пальцы. – Просто держать тебя за руку и знать, что пока я рядом с тобой, ничего не случится. Да, конечно, возможно, тебе это и не нужно. Тебе важно чувствовать себя сильной, а не слабой, но я буду счастлив, если ты будешь брать мои силы, я отдам тебе все, Микаса, просто потому что я… люблю тебя. Её глубокий медленный вздох отзывается трепетом где-то внутри. Кажется, её сердце пропустило удар. Она словно угодила под лед, а затем - в теплую кровать с кружкой чая. Она резко переводит на него взгляд, слышит шелест обертки от букета и как что-то с глухим звуком падает на пол, когда она поддается выше, цепляется за его воротник и целует. Просто целует, прикрывая глаза. Он прижимает её к себе сразу же, цепляет за талию, держит крепко-крепко и врезается спиной в книжный шкаф, и Микаса смеется ему в поцелуй. Он смеется еще громче, отрываясь на мгновение, чтобы коснуться её щеки, счастливо улыбнуться и поцеловать. О боже. Поцеловать. Целовать-целовать-целовать её повсюду.