buresuretto.

playingtheangel — стерильные чувства (cutted and slowed)

Чонгук стоит у окна и смотрит вниз на уже взбодрившийся заснеженный город. Одна рука в кармане чёрных джинсов, вторая держит наполовину пустой стакан с водой, которую он медленно потягивает, будто глинтвейн поздним вечером у камина. Прищуренный взгляд зацепляется то за одну макушку в вязанной шапке, провожая её пару метров в сторону, то за вторую, которая без. Предпочтение шапкам больше отдают старики, мужчины и дети, потому что некоторые женщины, девушки и подростки… Первые и вторые чаще всего просто не желают портить красиво уложенные локоны (на самом деле им просто уже не хочется ежедневно вставать рано утром, чтобы в очередной раз вымыть голову), а последние… Да кто такие ваши шапки? В их кругах это не круто. Он смотрит без какой-либо цели и тем более без интереса или вдумчивости. Просто чтобы растянуть время, прежде чем вернуться в гостиную, где сидит женщина лет сорока, ждущая его, чтобы расплатиться за сегодняшний отработанный день, и снова корчить из себя хорошего, добросовестного и спокойного мальчика. Сегодня Чонгук — сиделка. Сегодня и три недели до этого. Работа не всем по вкусу придётся (ну, а кому захочется выполнять любую просьбу чаще всего противного и капризного человека, не смея повысить голос или сказать слово против? ещё и улыбаться приходиться, потому что не дай бог кривая эмоция, которая не понравится клиенту), однако заработал он на этом неплохо. Не жалуется. Привык. Кем он только не был за свои неполные двадцать один: уборщик, садовник, охранник в элитном клубе (вот это место, конечно, он жалеет, что проср… потерял), поэтому это ещё среднячок для него. Бывало и похуже. Похуже — следить за здоровым мужиком, который сидит на полу, играя с детскими машинками, и радуется тому. Он может швырнуть эту самую игрушку ему в лицо, а может взять и заплакать на ровном месте, тыкнув в него пальцем, мол он обидел. Но Чонгук его даже плохим словом не называл в ответ никогда — этот человек и без его грязных слов уже убог. На всю жизнь оставшуюся теперь такой — пленённый в теле семилетнего ребёнка. но ему даже не жаль. Вообще-то, драгоценное украшение в виде кулона, которое уже успешно стащено из серванта, уже дожидается его во внутреннем кармане его зимней куртки. Глупо с его стороны? Сразу же найдут? А вот и не найдут, потому что женщина, что и является владелицей украшения, одинока уже много лет и внутренности полок наизусть точно не помнит. Да она же туда даже не лазит, потому что в первый день, когда Чонгук пришёл сюда и сразу стал убираться (впечатление то надо создать), то сначала выгонял семейство ползучих тварей, которые неплохо устроились, а потом разбирался с пыльным слоем, толщиной, наверное, с его указательный палец. В общем, у него всё продумано. Чонгук — вор-мошенник. Сегодня он сиделка и мальчик с лицом, на которое ну в жизнь не подумают, мол мутный какой-то и бессовестно распускает руки на чужое имущество. А завтра он снова охранник в элитном клубе, который помогает усадить в такси дико пьяных товарищей, у которых что-то плохо лежало в кармане пиджака или висело на руке. Он же просто охранник, который выполняет свою работу. А тут помог, вот и всё. У него огромные наивные глазища, чернота которых гипнотизирует и подчиняет. Располагает к себе и заставляет мнимой скромностью даже не допускать плохих мыслей о нём. А там манипулируй как только вздумается, крути, как только захочется. Чонгук просёк это и теперь пользуется, обеспечивая себя. Особенно легко расположить к себе и привязать недееспособных стариков, у которых богатенькие детишки есть, но которым они, увы, не нужны. Старики одиноки, сердце тоскует по детям и по далёким от них мечтам иметь огромный и полный любви дом, чтобы собираться по праздникам всем вместе, забирать к себе внуков и просто проводить время с семьёй. А дети эти едва ли не целое состояние отваливают, чтобы самим не сидеть со своими больными родителями. Почему не дом престарелых? Что вы? И кто же они после этого будут? Что подумают люди? А так создадут мнимое искреннее беспокойство и уже хорошие. А если заедут раз в месяц, поинтересуются о здоровье, будто им и правда интересно, и нацепят неискренние улыбки — ну вообще праздник какой-то. Чонгуку мерзко видеть всех этих богатых людей. Но ему, ему даже и тут не жаль стариков. Значит есть за какие прошлые грехи расплачиваться сейчас. Однако, ворует он не у тех, кто итак беден. Он ворует у тех, от кого не убудет, у кого всё украденное восполниться раза в три уже через неделю. Они заработают ещё, честным или нечестным путём — ему нет дела. А Чонгук боится не успеть. На руках неизлечимо больная сестра, которой нужны препараты, для смягчения симптомов хобла* и замедления смерти. Честным путём столько не заработать, чтобы и часть долгов погасить, и препараты обновлять, и просто жить. Кредит больше не дают — итак висит немалая сумма. В долг не дадут тем более — и без того стали постоянно капать на мозги, мол, кажется он стал забывать, что пора бы отдавать. Была договорённость и обговорённость об определённом сроке, как никак. Чонгук снова подносит стакан с водой к губам и неохотно отпивает маленькими глотками, взгляд опуская на вычищенный от снега и грязи протоптанный тротуар, где друг другу навстречу идут люди, и невольно в голове возникает уже постоянная мысль — двенадцатый этаж, разбиться в лепёшку будет проще простого. А смерть будет мгновенной — определённо. Никому он тут не нужен. Только если удавкам в виде болезни сестры и долгов. Никто не ждёт, так к чему же задерживаться? А так хотя бы на какой-нибудь ноль целых, тысячный процент очистит планету от мусора. Природе же мало было, надо было создать ещё. Хотя, Чонгук больше склоняется к мнению, что не природа виновата, что люди стали такими. Что он стал таким. Она, как и других, создала его чистым и светлым ребёнком, как и все младенцы, впервые вздохнувшие на этом свете. Виновато либо немереное количество денег и власть, от чего получившие это скурвились, либо обстоятельства, в которых они с Енсой оказались и теперь выживают живут. Но в первую очередь виноват он сам, что сломался под всем этим. Енса. Маленькая капелька воды, которая протекла мимо рта, скользнула холодком вниз по подбородку в тот момент, когда в заднем кармане джинсов завибрировал телефон, оповещающий о входящем звонке. Чонгук тыльной стороной ладони вытер влагу на подбородке и вылил всё им недопитое в горшок с цветком, земля в котором сразу же впитала воду и потемнела, а затем нажал на зелёный кружок, отвечая на вызов и отставляя стакан на подоконник. — Да? — голос от долгого молчания слегка охрип, поэтому Чонгук тихо прокашлялся и оторвал телефон от уха, чтобы посмотреть на экране идёт ли вызов, потому что на том конце — тишина. — Алё? Ена? В груди моментально зародился страх. Липкий, тягучий, мерзкий. Такой, который медленно ползёт по стенкам изнутри, неприятно обволакивая их и обжигая холодом, медленно разъедая плоть и постепенно выпуская шипы, которые бьют насквозь. Там, за ноющими рёбрами, сердце глухо забилось в предвкушении сотрясающей в ужасе новости. Чонгук в Бога не верит, но прямо сейчас готов пасть на колени и молиться, чтобы всё снова обошлось. Молится, чтобы не услышать что-то, от чего горло в тиски возьмут тощие пальцы ледяного ужаса и станут безжалостно сдавливать, оставляя свои следы. Что как пуля в лоб — пробьёт насквозь. А дыра эта постоянно только будет разрастаться и никогда не заживёт. Если Енса умрёт — Чонгуку действительно незачем будет жить. У него никого не останется в этом чёртов мире. Ни последнего родного человека, ни смысла жизни. — Енса, ответь, блять, мне, — не просит — требует. Пальцы сжимают телефон, глаза бегают по полу, а зубы грызут нижнюю губу. Пока на том конце не слышится усталый вздох, Чонгук не прикрывает глаза и не вздыхает с облегчением. — Чонгук, голос попроще, — голос у девчонки такой, как будто она уже устала напоминать брату об этом в сотый раз. — Реально, хватит уже. Тебе всего двадцать, а ты звучишь, как уставший офисный планктон, у которого ипотека, родился второй ребёнок и вдобавок кредит на машину, которую потребовала себе жена. Я в порядке, видишь? Выдохни. — Ты точно в порядке? — зачем-то снова спрашивает, а взгляд тут же смягчается; печальным становится и перескакивает на банку с крупой на приделанной к стене полочке. А голос подрагивает, будто он вот-вот заплачет. Енса на том конце закатывает глаза и цокает. — Гук, я же сказала: я в порядке. — Ен, я… — Чонгук замолчал, стиснув зубы. — Ты чего звонишь? — Где ты? Ты сказал, что получишь расчёт и вернёшься к двенадцати. Уже второй час скоро, — Енса чем-то шелестит на фоне. Похоже на тетрадки и листы бумаги, видимо опять занималась сама. — Я тут задания поделала, проверишь? И Чонгук расплывается в улыбке, свободной рукой зарываясь себе в волосы. Его семнадцатилетняя сестра сильнее его самого. Не в силе, оно и понятно. Духом. Пока он десятый раз опускает руки, она ему терпеливо десятый раз даёт отрезвляющую пощёчину, встряхивает за плечи и орёт в лицо: не смей сдаваться. Не смей унывать. Мой брат — Чонгук, и он самый сильный и самый лучший на этом чёртовом свете. Мой брат — Чонгук, и он сможет всё. мой брат — чонгук, и я буду жить для него. — Конечно, принцесса. Я скоро буду. Чонгук, не дожидаясь пока сестра начнёт возмущаться по поводу принцессы, прозвища, которое пошло ещё из раннего детства, и которое она терпеть не может, отключается, костяшками трёт веки, ресницы на которых щекочут вновь скопившиеся слёзы, прежде чем те сорвутся и разобьются о кожу под глазами. Енса единственная, кого он искренне и беспрекословно любит всем своим нутром. Единственная, за кого он готов отдать свою жизнь, даже не задумываясь. Он слепо пихает телефон обратно в задний карман джинсов и, глубоко вздохнув и натянув маску невозмутимости и спокойствия, идёт в гостиную. — Ты где пропал? Я тебя уже заждалась, — улыбнулась женщина, потянувшись, чтобы отставить пустую тарелку на столик, но Чонгук учтиво перехватил её, жестом руки безмолвно приказав не двигаться, мол, он всё сделает сам (оно и понятно, его же работа) и сразу же унёс её в раковину. — С кем ты там разговаривал, если не секрет? Очень мило, я даже завидую, — женщина захохотала, будто он ей подружка какая или тот, с кем прокатит такой совсем ненавязчивый флирт. Порой, бесит, порой мерзко. Когда-то злит, а сейчас всё равно. Он даже не вслушивается в её слова, тем более не вдумывается в их смысл. Отвечает на автомате, иногда улыбается или тихо смеётся тоже, для виду ещё и головой покачает. Он же в теме, ага. — Секрет, — всерьёз отвечает он, забывшись. Какое, блять, ей вообще дело до него? Он сюда приходит не языком чесать и подружкой-пизделкой на полставки параллельно тоже не устраивался. Не любит он, когда в душу лезут. Вот только она не поняла его проскока, продолжая улыбаться и хохотать. Что ей всё смешно? Ему вот вообще непонятно это. Наверное, приняла за ответное заигрывание с его стороны. Чонгуку хоть и дико это, но осуждать за это не будет. Просто нет желания это делать. Она — инвалид и уже много-много лет одна, конечно ей хочется внимания, любви и ласки, вот только, извиняйте, Чонгук в этом совсем не помощник. Близко не стоит. — Сестра звонила, не особо важный вопрос, — уклончиво отвечает он. Чонгук пытается создать впечатление того, что никуда не торопится, что никуда ему не нужно, хотя на деле хочется побыстрее оказаться уже дома. Он садится на подлокотник кресла, стоящего рядом с диваном, и отворачивается к окну, скрытым за матовой полупрозрачной занавеской. С Енсой куда интереснее потрепаться обо всём на свете и не о чём одновременно. Они близки по возрасту, поэтому могут найти одинаково интересные обоим темы и не считать минуты, когда это уже всё кончиться. А вот с этой о чём говорить? Обсуждать готовку или мыльные оперы, которые Чонгук ненавидит? — Надо тебя, наверное, сегодня пораньше отпустить, — лукаво тянет женщина, щёлкая кнопками на пульте. — Хороший ты мальчик, искренний — и это видно сразу. Искренний, — с насмешкой думается Чонгуку. Ну конечно. Он такой же искренний, как и эта женщина не инвалид — когда-то в прошлом. — Что вы, мне не сложно посидеть ещё с вами, — и улыбается, чёрным глазищами пытаясь выразить всю свою мнимую доброту в чужую сторону. Он уже просёк, что легче всего притворяться добреньким и со всем соглашаться. Одним словом — подлизывать. И тогда ты не только золотой мальчик для всех, но и с кучей привилегий и полным доверием (!) за пазухой. — Иди-иди. Что я, не понимаю что ли? Молодой ведь совсем, мальчишка. Веселиться тебе надо, а не со мной, старухой, всё время сидеть… Своя жизнь ещё есть, не всё же работать. Учишься ведь ещё? — Нет, я не учусь. Только… — Чонгук запнулся, рассуждая в голове: а можно ли его бессовестное (реально, советь просто отмалчивается и не высовывается из своего укромного тёмного уголка даже ночью) мошенничество и воровство назвать работой? Работа — это когда ты трудишься и что-то делаешь полезное, на благо обществу своими руками или умом. А он, единственно в чём раньше действительно трудился (потому что сейчас уже привык), — лицемерить. Это нельзя даже оправдать болезнью сестры и целью для их общей комфортной жизни. — Работаю. Чонгук не учится нигде, но очень-очень хочет. Хочет всей этой студенческой жизни, учебной суеты, порой, выбивающей из колеи. Забегать перед приходом домой в канцелярские магазины, чтобы докупить закончившуюся ручку или тетрадь, сидеть, обложившись книгами из библиотеки, конспектами и ноутбуком с вопросами, готовясь к сессии. Хочет этот всеми ненавистный недосып, приятелей хороших, с которыми бы они могли зависать в свободные дни и просто быть беззаботным мальчишкой, не задумывающимся о своём будущем. Просто на это теперь нет возможности. Светить сейчас лицом лишний раз невыгодно. Везде и у всего есть глаза и уши. Тут мельком увидели, а там уже руки заломили и за спину их. А очнётся уже в обезьяннике на суде, где будут ему выносить пожизненное или ссылку в самые ебеня, чтобы гасил должки, накопленные за несколько лет. А вдобавок ещё и пальцем будут тыкать, как в экзотическую зверюшку и такими словами сверху крыть, каких никто не слыхивал. А когда, может, они встанут на ноги, зацепятся крепко в этом взрослом мире и, наконец, у него будут тысячи возможностей, ему уже, скорее всего, будет за тридцать. Чонгук ведь, когда ещё Енса не родилась, в свои два с половиной года уже захотел быть кем-то. Актёром! Насмотревшись в телевизоре фильмов (особенно если это фэнтези, детектив или боевик), красивых или крутых актёров, которые прыгают выше головы или силой вполне могут померяться с самим кинконгом, впечатляющих спецэффектов, от которых дух захватывает, и много другого, он захотел уметь также. Пусть последние два жанра он тогда не понимал вообще, вечно задаваясь вопросами: а почему, а как, а где, маленькому ему это не мешало теплить надежду, что когда он вырастет… А вырос, к сожалению, быстро. Пришлось. А мечта и не сбылась. Так и останется, видно, несбыточной. А вообще, уже и не хочется. Хотя иногда, когда они с Енсой и Джином смотрят телик вечером, он невольно задумывается: когда всё закончится, может и правда попробовать? Поступить в актёрское училище. А что? Парень он далеко не глупый, далеко не скромный. А таланты, как можно заметить, у него уже проявились. Опыт есть. Ведь учиться никогда не поздно? А если вдруг не получится, то всегда можно попробовать что-то другое. Чонгук не расстроится из-за такого. Его вообще можно назвать бездушным камнем. Он даже не заплачет, увидев смерть собаки в фильме, когда как младшая сестра, упросившая посмотреть этот фильм вместе с ней, ревела в три ручья, заляпав и плед, и диван, и самого Чонгука в слюнях, слезах и соплях. Джин, когда вернулся поздно вечером в их квартиру, хотел уже было устроить допрос, не он ли, случаем, посмел слово плохое вякнуть в сторону его дорогой Енсы. Запросто пройдёт мимо голодного человека на улице и душа совсем не дрогнет. А через пару секунд уже забудет о нём и не вспомнит никогда. Его никто никогда не жалеет, так почему это он должен быть сердобольным? Он предоставлен сам себе и никто ему не нужен. Кроме Енсы. Она — единственное исключение для него из всех возможных. — Ничего, учиться никогда не поздно, — Чонгук пустым взглядом смотрит на женщину, всё ещё увлечённой экраном телевизора, где коренастый смешной мужичок в огромном белом колпе готовит за кухонной тумбой и с улыбкой рассказывает пропорции. Ещё бы блокнот с собой взяла, чтобы записать рецепт и никогда его не использовать. — И ведь девушка у тебя есть, да? Любимая, наверное. Любишь её? Куда столько вопросов — непонятно. Для чего — тоже. Он даже не сразу успел понять смысл их всех. Пришлось сначала переварить и только после неуверенно согласиться кивком. Что бы она не спрашивала, что бы незаметно не пыталась узнать, Чонгук всё равно больше желаемого никогда никому не скажет. Лишь только то, что сам посчитает нужным. О каких вообще отношениях идёт речь, какая любимая девушка? Что это такое и с чем его едят? Чонгук такое не пробовал и вряд ли ближайшее время (и вообще когда-нибудь) попробует. У Чонгука на это совсем нет времени, сил и банального желания. Он даже не знает какой ориентации. Может он вообще гей. Он, пробежавшись взглядом по всей комнате, поднялся и тихо попрощался с женщиной, сам не зная зачем. Хотя, все ведь так делают — прощаются, когда собираются уходить. Уходить и не возвращаться больше никогда. Поэтому он никогда не прощается с Енсой, точно зная, что обязательно вернётся к ней тем же днём. И ей настрого запретил говорить ему даже «пока». Плохие у него ассоциации с прощаниями. В последний раз, полтора года назад, когда он выходил в магазин, находящийся прямо в их доме, Енса в шутку (зная, что брат вернётся меньше, чем через пять минут) сказала ему «пока». А когда Чонгук вернулся, то застал её приступ и Джина с огромными испуганными глазами, который уже звонил в скорую. Она стала задыхаться. Чонгук тогда, пока Енса не пришла в порядок, сам, кажется, и не дышал вовсе, сидя рядом с ней на полу и покрываясь холодной испариной. Вот и сейчас, в последний раз, он смотрит в сторону комнаты, дёргая собачку до самого подбородка, а второй рукой с лицевой стороны нащупывает во внутреннем кармане дорогущее украшение. Проверяет. Чонгук сказал «до свидания», а затем тихо, чтобы никто его не услышал, даже стены в этой квартире, добавил: «а нет, прощайте». Ведь прощайте говорят тогда, когда больше никогда не возвращаются.

` ` `

Чонгук стоит под подъездным козырьком и потягивает дешёвое пиво в бутылке смотря на то, какой повалил снегопад буквально спустя две минуты после того, как он встал у подъездной двери. Он выпивает каждый день. Иногда прямо утром, вместо завтрака, но чаще всего только вечером, когда полностью освободиться. Бывает даже в течении дня урвёт, хотя Енса просто не выносит этого. Невыносимо плохо на душе и это пожирает ежедневно, он морально устал настолько, что ему не надо совершенно ничего. Лежать бы и смотреть в потолок, не имея в голове ничего. А лучше однажды утром просто бы не проснуться. А вот выпьет и вроде бы легче? Расслабляет что ли, отвлекает и как метлой все ненужные мысли, что как мусор скопились и загрязняют, и отравляют организм, начиная прямо с головы. Но это лживое мнение, потому что на деле это дешёвое светлое настолько кислое и отвратное, что забродивший компот прошлого века и тот вкуснее будет. Эта бурда не отвлекает и тем более уж не расслабляет, она на себя перенимает, себе просит прозвище «полный пиздец». Чонгук ведь так характеризует свою жизнь — полный пиздец. Однако, да. Хуже его жизни может быть только это дешёвское пиво. А если смотреть не всё с плохой стороны, а позволить себе надеть розовые очки хотя бы на мгновение, то… Они с сестрой и Джином, который строго хоть и бережёт фигуру, но никогда не отказывается от предложения, ходят в мак, едва ли не через выходные. Если не ходят, то заказывают доставку на дом, когда погода такая, что даже Чонгук носа не покажет из подъезда, чтобы зайти в соседнюю дверь, которая ведёт в магазин в их доме. Порой, устраивают себе дни полной обжираловки, а потом лежат друг на друге (обычно это нагло закинутые на Енсу ноги) и ноют, чтобы кто-нибудь сходил за чёртовой таблеткой на кухню. А у курьеров глаза на лоб лезут в большой шоке, когда они приносят огромный чемодан с заказанной едой, а в дверях их встречает тощая (так любит обзывать её Чонгук) девчонка, которая, порой, ещё и обмолвится между прочим, что как же всё-таки хорошо жить одной — никто за такое такое количество вредной еды её не осудит. А потом они все втроём сидят и смеются от души, когда Енса показывает ладонями, расшиперив пальцы, каких размеров были глаза у курьеров. Ну реально, такое количество может осилить только если один здоровый мужик два на два метра. Бывает, арендуют машину на пару дней, что чаще происходит летом, чтобы всю ночь прокататься по городу, покричать в окна, что они — самые свободные и посмеяться во всё горло, высунув ноги в боковые окна. Однажды Чонгук решил так повыделываться и едва не потерял управление. Хорошо, что трасса пустовала. Или ездят на пляж. Чонгук нет-нет, да искупается, а Ена всегда отказывается, и каждый раз раз её аргументы либо «я не хочу», либо «а кто вещи сторожить будет? хочешь чтобы твой телефон прикарманили?». Чаще всего вместе ездят за шмотками тому или другому, потому что Енса одна… боится. Никто не знает когда у неё может случиться внезапный приступ одышки или кашля, а она сама испугается, растеряется, только усугубляя ситуацию, и не сможет помочь себе. И прохожие тоже ей не помогут. Никто в этом мире никому не поможет лишь из-за того, что сам того захотел, не ожидая чего-то в ответ. Люди будут стоять, как тупые животные, и глазеть. Может кто поохает для вида, переживая, а кто про скорую вспомнит — и на том спасибо. Поэтому Чонгук одиночка и полагается везде и всегда лишь на себя самого. Енсе чуть проще — у неё замечательный брат. Пусть он для кого то и плохой человек, для неё всегда — самый лучший. И Джин — самый хороший их друг. Чонгук из кожи вон лезет, чтобы Енса не чувствовала того угнетения, которое чувствует он. Оно поселилось в нём, въелось в тело и в мозг. Оно каждый день проживает с ним и не думает отпускать, всё больше пуская корни. Это она ещё не знает о его… работе. — Дрянь, — шипит Чонгук, делает ещё глоток, небрежно вытирая потрескавшиеся губы, которые после снова облизывает, и резко переворачивает бутылку горлышком вниз. И скучающе смотрит на то, как стремительно она пустеет, а выливающаяся бурда издаёт бульканье, и желтеет снег в с каждым днём всё больше тающем сугробе. И бутылку туда же. Прежде чем зайти в квартиру, Чонгук прямо у двери расстёгивается и вспоминает про мятную жвачку, которую купил вместе с бутылкой пива, чтобы перебить послевкусие. Он, как в рекламе, закидывает в рот сразу две и крутит ключи в замочной скважине. Его выходит встречать Енса с таким видом, к которому очень бы кстати была крепко зажатая сковородка в ладони. Чонгук смотрит на неё устало, ничего не говорит, а потому и она смягчается, опускает плечи и складывает руки на груди. Жаль дурака ведь. — Голодный? — только лишь и спрашивает она. — Голодный, — даже не язвит. Правда хочется есть. Желательно тушку быка целиком. Можно даже не убитого — сейчас от голодного Чонгука точно никуда не денется. — Мы с Джином сделали нормальный рамён и тебе просто повезло, что ты успел пока он ещё горячий, — Енса ещё раз скользит по спине брата, который вешает куртку на крючок, укоризненным взглядом, а после уходит на кухню наполнять им миски. — Тебе бы куртку постирать надо. Не понимаю в какой луже ты возишься, что она постоянно в каких-то разводах. — Просто свезу в химчистку. Ты одна? Чонгук моет руки на кухне и садится за стол. Перед ним сразу же появляется глубокая миска с обычным рамёном, который заваривается кипятком, палочки для лапши и овощей с одной стороны, ложка для бульона с другой. И Чонгук уже было хотел возмутиться, мол, что у них, нормально еды что ли нет, но после замечает что и правда — и овощей больше, и мясо нормальное положено, а не имитированная под него резина, и пару яиц даже колонула. И все брату отдала, хотя сама не меньше любит. — Мхм, — Ен мычит в ответ, пока звенит вилками в ящике, — Вот буквально двадцать минут назад намарафетился и убежал довольный. Снова папика себе подцепил, отвечаю. Она смеётся, когда Чонгук усмехается и спрашивает какой это по счёту. Или, неужто, всё тот же? — Надо искать что-то новое, — Чонгук долго всё пережёвывает, упираясь задумчивым взглядом в стол. Енса, до этого уже поднося ложку с бульоном к губам, остановилась, подняла на него взгляд, а после вовсе опустила ложку обратно в миску. Она облокотилась на стол локтями, свешивая кисти с краёв, и внимательно посмотрела на брата. — Что с тобой, Чонгук? Ты утром ускакал перевозбуждённый, а сейчас вернулся, как будто батарейка внезапно села. И почему искать что-то новое? Тебя выперли? — Сам ушёл, — на сестру не смотрит, взгляд опущен в миску. Енса сделала всего глоток бульона и съела пару кусочков овощей, а он уже половину выхлебал и не заметил того. — Ешь. — Ладно, вечером проверишь, — желудок проурчал на приятный солоноватый запах, паром поднимаясь к потолку, а потому Енса тоже взялась за палочки, сразу же зацепляя огромную горсть лапши вместе с мясом, и глубоко втянула носом аромат. — Посмотрим фильм? Я тут полистала списки из нового, что думаешь? Чонгук ей ничего не ответил, лишь опустил поднесённую к губам ложку и поднялся со своего места. Енса посмотрела на него с немым вопросом в глазах, но, ничего не спросив, продолжила опустошать свою миску, иногда искоса посматривая на брата. Впервые он не доел за собой. Обычно ещё и добавки просит или ворует (предпочтительнее) мясо у неё, обосновывая это тем, что ей не так обязателен белок, как ему. И конечно же шутит.