buresuretto.

ruelle — war of hearts (slowed version)

Мужчина, когда проходит высокий металлический забор, слабо улыбается сторожу в малюсенькой будке, кивает и первым отводит взгляд на асфальтированную дорогу, когда сторож пытается улыбнуться тоже и неосознанно снимает кепку, слегка сминая её в пальцах, а после кладя перед собой на стол прямо на газету. Он, пока мужчина не пропадает из поля его зрения, поджимает губы и качает головой. И с грустью вздыхает, садясь обратно на старый стул на двух колёсиках из трёх. Спинки у того нет, обоих подлокотников по обе стороны от сидения тоже уже нет. Этот стул уже находился тут, когда он двадцать лет назад впервые пришёл устраиваться сюда сторожем. Тэвон бредёт прямо посреди дороги, игнорируя по обе стороны свободные тротуары, находящиеся вдоль множества могил. А отходит только тогда, когда навстречу ему из-за угла вывернула машина. Он идёт не спеша, с потрясением разглядывает памятники на одной стороне, где попадаются люди не только примерного возраста с ним, но и совсем молодые, не дожившие даже до двадцати пяти. А когда мужчина видит одинокий памятник с выгравированным изображением ребёнка и дату рождения смерти, из чего узнаёт, что тот на этом свете пожил всего один год, всё его нутро сжимается, меж густых бровей, покрытых частой проседью, ложится глубокая морщина. Тэвон сразу же отводит взгляд, не в силах смотреть на это без замирания сердца. Он сам отец и от осознания того, что его уже взрослый сын, мог сейчас не ходить с ним по одной земле, не дышать с ним одним воздухом, не стоять перед ним целым и невредимым, становиться дурно. Хочется позвонить Тэхёну в другую страну, потратить все деньги на телефоне, бессовестно отвлечь от важных переговоров и надоедливо в который раз спросить: всё ли в порядке? Здоров? Ни в чём ли не нуждается? Тэхён, даже если сидит на встрече с серьёзными людьми, всё равно приостановит беседу и выйдет, чтобы ответить отцу. И никогда не упрекал его в этом: что названивает, отвлекает и надоедает одними и теми же вопросами еженедельно. В голове, порой, проскальзывает мысль, что отец же не понаслышке знает, что бизнес дело серьёзное, требует постоянных внимательности, чуткости и сосредоточенности. А если он будет каждый раз беспокоиться, то Тэхён может просто сбиться или потерять бдительность. Однако, что поделать, если родительское сердце сильно тревожится? Тэхён понимает это, поэтому даже не смеет злиться или проявлять недовольство. Тэвон прикрывает глаза и выдыхает через рот, позволяя пару собраться у сухих губ густыми клубами. Он не может спокойно смотреть на то, как за полгода из одной сотни могил число стремительно переросло в пять. Страшно видеть, как люди плачут до сих пор, как не могут смириться, как от безысходности просто ложатся прямо на камень, чтобы всю тяжесть и боль из них забрали туда, вниз под землю. Страшнее осознавать, что этих людей никогда больше в жизни не увидеть, не увидеть их живых блестящих глаз, потому что на памятнике лишь запечатлён взгляд в душу; но он не живой. Никогда с ними не поговорить больше, не услышать голос вживую. Он остаётся только в голове. С возрастом почему-то чётче. И не поздороваться за руку, не ощутить тепло кожи, мягкость или шершавость чужих пальцев. Но ещё страшнее осознавать, что в этом месте лежит кто-то родной. Что здесь лежит она. — Спряталась от меня, — слабо улыбается Тэвон, внимательно разглядывая каждую надгробную надпись, пытаясь найти то самое имя, из-за которого он возвращается сюда вновь и вновь, несмотря на то, что кладбища вызывают у него отторжение в чистом виде. Приходится по приезду домой пить успокоительные, потому что на душу вновь ложится давящий камень, который тяготит настолько, что, порой хочется поплакать от того, настолько это угнетает и утомляет. Тэвон разглядывает могилу за могилой, перескакивает взглядом с одной на другую и не перестаёт печально улыбаться. — Хёна, девочка, обиделась на меня, да? «Девочкой» свою умершую жену Тэвон называет потому, что та была младше его аж на целых двенадцать лет. А встретились они вроде просто, вроде как и случается у некоторых — когда мужчина праздновал свой юбилей. Тогда ему исполнилось тридцать лет. А она тогда, восемнадцатилетняя девчонка, в вечернюю смену подрабатывала в ресторане, где он и справлял с товарищами с работы. Эта история каждый раз вызывает у него влюблённую улыбку на сухих губах и трепет в миг омолодившемся сердце, которое всегда переносится обратно, туда, где произошла их первая встреча, как она произошла и как это смогло перерасти в то, что через два года Хёна подарила ему прекрасного сына — Тэхёна. Тэвон обязательно расскажет целую историю их крепкой любви своим внукам, когда сын порадует его ими. Если он доживёт до этого момента, конечно. Тэхён у него мужчина серьёзный, ни о чём другом никогда не поддерживает разговор, а на подобные вопросы либо отмалчивается, либо отвечает уклончиво. Весь в бизнесе, занятой, в общем. Мужчина крутит головой, смотрит соседние надписи, которые вновь не те, а следом смотрит перед собой и дивиться, неосознанно вскидывая брови: вот же оно, имя его дорогой Ким Хёны, которая покинула их с сыном в марте месяце восемь лет назад. Будто и правда пряталась, потому что обиду таила, что никто её не навещал целые полгода. — Здравствуй, моя милая, — Тэвон становится совсем рядом с могилой и снимает с головы шапку, ладонью пригладив волосы с проседью. Он перебирает шапку в пальцах, взгляд опущен под ноги, а сам он совсем не знает что сказать. С чего хотя бы начать. На душе снова тягость скопилась, которая выжигает ему нутро и тревожит сердце. Мужчина глубоко вздыхает и тянется, чтобы кончиками огрубевших пальцев коснуться холодного памятника, с которого на него смотрит его милая и всегда живая Хёна. — Прошло пять лет, девочка, прошло столько времени, а я до сих пор не могу поверить, что болезнь тебя победила, что забрала у нас, — Тэвон на последних словах не выдержал, заплакал в голос, как мальчишка, которому стыдно показывать свои слёзы, закрывая морщинистыми ладонями лицо. Его содрогавшихся плеч мнимо коснулась родная ладонь, в нос будто забился аромат её духов, который он узнает, даже если потеряет обоняние, а всё плохое, всё угнетение будто бы в один момент у него забрали; освободили. Мужчина стёр горячие слёзы с век и тихо сконфуженно засмеялся от облегчения, а затем большим пальцем ласково, словно боялся сломать, провёл по контуру аккуратного лица жены. Когда она ещё была жива, Тэвон не упускал возможности своей большой ладонью с нежностью коснуться её миниатюрного лица и наблюдать, как Хёна ластится к нему, своей небольшой ладошкой накрывая его сверху и прижимая к щеке. Как её смешные губы в несуразной форме сердца трогает счастливая улыбка, адресованная лишь ему одному. — Прости, я же обещал тебе не плакать на твоей могиле. Мужчина отвлёкся, ещё раз стирая слезинки с кожи под глазами, когда позади послышался шум, а когда повернулся, чтобы посмотреть в чём причина, увидел приехавший катафалк и вышедших из него людей, одни из которых сразу же стали выгружать гроб, а вторые подходили с лопатами к заранее заготовленному месту, чтобы выкопать могилу. Оставшиеся родственники и близкие умершего в последний раз прощались с ним. Тэвон с дрожью по всему телу вспоминал (сейчас уже не так трогает) день, когда они сами хоронили Хёну. Как он сам, не моргая, смотрел на крышку гроба и не мог до сих пор осознать, что милая умерла, что он никогда больше не увидит её счастливых светло-карих глаз, совсем едва во внешних уголках которых собрались неглубокие морщинки, никогда не коснётся мягких волос, никогда не ощутит тепло её губ в коротком поцелуе. Когда они ещё отпевали её в морге, Хёна лежала вся в белом: её недлинное платьице было с красивыми кружевами на рукавах, на сильно исхудавших ногах полупрозрачные колготках и туфельки с ремешочком на низком каблуке. Она была словно куколка, никак не человек. А лицо выражало лишь умиротворение и спокойствие. От долгого взгляда на неё казалось, что она слабо улыбается. Она, наконец, перестала мучаться и обрела долгожданный покой. Тэхён был очень привязан к матери, но ни в морге, ни на кладбище, когда гроб с ней уже погружали вниз, на два метра под землю, ни по приезду домой не проронил слезы. Он от всей своей нескончаемой боли, рвущей его душу, сердце и тело, содрал кожу на руках, когда впивался в неё пальцами, чтобы такой болью перекрыть душевную. И так всё равно было не больно. Правда, оживился попозже. Вот только пришлось четверым мужикам оттаскивать его от едва ли не до смерти забитого родного брата Хёны, который посмел явиться на похороны, едва держась на ногах. А вместо того, чтобы кинуть горстку земли на крышку гроба и по-человечески попрощаться, он показушно вылил остатки пива из литровой бутылки и развёл руки в стороны, никак не в силах сфокусировать взгляда на чьём-нибудь осуждавшем его лице. Не соображающий мозг думал, что он делает всё правильно. Тэхёну, который сам, в одиночку, копал могилу своей матери, окончательно снесло крышу. Он черенком лопаты на мгновение вырубил дядюшку, дав ему по затылку, а следом повалил того на землю и стал пинать ногами куда придётся, не рассчитывая силы вообще. От шока и внезапности никто не сообразил, что стоит остановить его, убьёт же дурака, а когда спохватились, Тэхён уже стал пихать влажную землю тому в рот, заставляя жрать и давиться суку. Когда у всех в пальцах были наполненные крепким, чтобы помянуть, пластиковые стаканчики, одна из женщин сделала Тэхёну замечание, мол, мог бы хотя бы ради приличия лицо попроще сделать. А то ведь даже, бесстыжий, слезы не проронил. Тэхён долго с неё тяжёлого взгляда не сводил, и другие уже стали беспокоиться и быть начеку: а вдруг и ей сейчас попадёт хорошенько? Но тот лишь, не допивая со своего стаканчика, молча плеснул женщине в лицо остатки крепкого и, смяв тот в пальцах, слепо пихнул кому-то в грудь и ушёл, не откликаясь ни на отца, ни на Чану, который быстрым шагом вскоре догнал его. Тэвон снова поворачивается к могиле жены и опускает взгляд на принесённый, вероятно его сыном, когда-то шикарный букет красных роз. Сейчас они давно завяли, а лепестки распались, затерявшись в снегу. Он, будто чуть не забыв об этом, спешно засовывает руку в карман, а оттуда достаёт четыре шоколадных конфеты с желейной начинкой, которые она так любила при жизни. — Ты знаешь, Тэхён недавно уехал в Германию. Не жить, нет. У него там крупная сделка, в этот раз немцами закупился, — Тэвон рассказывает буднично, не замечает за собой, как легко даются сейчас слова, будто общается не с воздухом. — Я мельком видел машины в документах, и ты знаешь, вряд ли я когда-нибудь пожалею, что передал этот бизнес ему. Ты знаешь, он ведь лучше меня разбирается в четырёхколёсных! — мужчина продолжал рассказывать с таким увлечением, что не заметил, как со спины к нему подошёл Чану, не смея отвлечь его, оповестив о своём присутствии. Он держал в руках чётное количество пышных розовых цветов, купленных в магазинчике прямо перед въездом, и слабо улыбался тому, как сейчас Тэвон смахивал на ребёнка, который с огромным воодушевлением рассказывал кому-то о своём первом дне в школе. — Не помешаю? — учтиво всё-таки спросил Чану, слегка склонив голову в знак приветствия, когда Тэвон к нему удивлённо обернулся. Он поправил очки на переносице и обошёл мужчину, чтобы положить купленные цветы на могилу. С матерью Тэхёна он был немного знаком, поэтому иногда ездит вместе с ним проведать. Однако, сейчас он приехал сюда немного по-другому вопросу. — Здравствуй, Чану, — Тэвон лишь мигнул ему двумя глазами и отвернулся обратно. — Снова Тэхён послал следить за мной? — и смеётся, будто вынужденно. — Он просто очень переживает за вас, вы же знаете, — Чану не переставал смотреть на мужчину. На его губах всё ещё находилась лёгкая полуулыбка. Он действительно поражался тому, что мужчина даже после стольких лет продолжал так сильно любить свою жену. — Даже меня с собой не взял на сделку — сказал остаться здесь. — Ну, Тэхён, — мужчина мотнул головой и усмехнулся. — В следующий раз я лично с ним поговорю, чтобы не нагружал тебя всякой ерундой. Я же не настолько стар и дееспособен, чтобы ко мне няньку подсылали. Чану оценил шутку, позволив себе беззвучно рассмеяться вместе с мужчиной и опустить голову, смотря на носки своих замшевых ботинок. Обычно он не проявляет таких позитивных эмоций слишком часто. Самый максимум, что от него может получить окружение — слабая улыбка, и то более смахивающая на ленивую ухмылку. И это ещё хоть что-то! Потому что искреннюю улыбку Тэхёна после похорон матери не видел совершенно никто, даже он сам (иногда в голову даже приходят мысли: а не забыл ли он, как это делается?). Другие инвесторы или такие же дилеры, с которым они заключают деловые сделки, всегда путают его надменную ухмылку с чем-то искренним. Увы, теперь Тэхён так почти не умеет. Хосок, однажды краем уха услышав, как величают того в их деловых кругах, нашептал тому, что, отныне, он «бык». Вообще-то бык в фен-шуй в первую очередь является символом долгой и плодотворной жизни, стабильной и устойчивой, а также указывает на настойчивость и трудолюбие. В фен-шуй бык олицетворяет надежную и спокойную силу. Однако те так прозвали его из-за сделанных ими выводов: он и выглядит также внушающе — это во-первых. А во-вторых, к нему просто так не подойдёшь — он не оценит. Тут особый подход нужен, чтобы получить доверие и позволение приблизиться. Но и то, Тэхён всё равно никому не позволит узнать большего, чем пожелает рассказать он сам. Приближённые же Тэхёна больше склоняются к тому, что его сравнили именно с ним из-за его принципа: «не тронь меня и сам тронут не будешь». «Меня» для него означает семью и близких ему людей. Он не то, что забодает, он затопчет и разорвёт, не оставит даже кусочка плоти, даже капельки крови не позволит впитаться в землю, не позволит чужой кости тут сгнить. Тэхён придерживается железного мнения — убить нельзя, а остальное всё можно. Поэтому смерть, после того, как вдоволь насмотрится чужих страданий, он доверяет своему верному церберу — Хосоку, для которого не существует преград, законов и каких-то там бессмысленных запретов. Вот ему можно даже убить. Молча постояв ещё немного, Чану первый, мысленно попрощавшись с Хёной и пожелав ей спокойного сна, двинулся в сторону выхода, оставив Тэвона наедине попрощаться с женой. Сейчас он тут явно лишний. Мужчина отзеркалил слабую улыбку, которая навсегда запечатлена на выгравированном памятнике и на лице Хёны, ещё раз кончиками пальцев коснулся её чистой кожи, ласково проведя подушечкой большого пальца по щеке, в душе никак не желая расставаться с девочкой. Он даже не обратил внимания на прилетевшего голубя с проседью белых перьев, который склонил голову в бок, внимательно смотря на него. Тэвон, когда поднял взгляд и на него, хотел думать о том, что это его милая Хёна, в образе этой птицы, спустилась с небес, чтобы попрощаться с ним. Чану, прежде забрав давно завядший букет алых роз, на пути к своей машине выкинул их. Сел в ауди только когда рукопожатием попрощался с Тэвоном, ещё раз поинтересовавшись о его самочувствии, а выехал следом, когда белая хонда тронулась с места, мигнув красным светом задних фар и выезжая за пределы железного забора, ограждающего кладбище.

billie eilish, khalid — S C R E W W W E D lovely remix

Машины, когда выехали на главный мост, перестроились друг за другом так, что Чану снова остался позади. Первую часть дороги им было по пути, поэтому ехали вместе, а затем, когда красный свет высоко подвешенного светофора сменился на зелёный, давая одобрение на езду, Чану вот-вот надо было сворачивать на развилке вправо, чтобы спуститься по трассе, сделав круг, и уже ехать прямиком к своему дому, но он резко дал по педали газа и по инерции из-за резкого торможения подался всем туловищем вперёд, от чего шины слегка забуксовали в снегу и повернули в сторону, когда сбоку от него пронеслась незнакомая машина, со всей большой скорости, на которой она ехала, протаранив хонду Тэвона и машину, стоящую позади неё к оградке моста. Передний бампер хонды, за счёт своей тяжести и навала чужой машины сзади, помял ту и нехило пострадал сам. Чану, с вытаращенными глазами ещё с минуты две сидел и неверяще таращился на то, как буквально у него на глазах три целых машины превратились в груду смявшегося металла, которую уже ничто не спасёт. Он, кое-как отстегнувшись, выскочил из салона, на автомате захлопнув за собой дверь, и рванул к небольшому скоплению неравнодушного народа, который стал выходить из остановившихся машин. Кто-то, не успев подойти, хватался за голову от увиденного, стягивая шапку с головы, и резко отворачивался, подавляя в себе рвотные позывы, кто-то кричал, чтобы скорее вызывали полицию и скорую, а кто-то, чтобы ни в коем случае не подпускали женщин. Даже Чану, который не раз видел кровь, да даже пытки и убийства людей, всегда относившись к такому незаинтересованно, сейчас с замиранием сердца смотрел на обилие красного на грязном снегу, на то, как куски отваливаются от машин, которые машинами уже и язык назвать не повернётся. В ушах вмиг то звенело, то протяжно пищало, то наоборот слишком затихало, а все окружающие звуки смешались в один непонятный и стали на несколько тонов тише, слышались будто под толщей воды. Он взялся за голову, грубо зачёсывая жёсткие волосы назад, а после у самых корней с силой сжал их в кулаке в оцепенении. И опустился на корточки, в неверии зажмурившись. Машины со стороны выглядели ужасающе: смятые, как банка пива, стёкла разбиты, а те, что покрепче оказались, не выбились от удара, лишь промялись и пустили паутинку со множеством от неё отходящих нитей, на дверцах, которые ещё держаться на честном слове, огромные вмятины, а где-то совсем уж не повезло: наполовину с бокового окна свисает труп с порванной спереди ремнём безопасности курткой, окровавленным лицом и ужасом, который был запечатлён в последние минуты их жизни. Словно контуженного Чану кто-то оттащил, взяв подмышками, чтобы он не загораживал путь и не задерживал санитаров, когда бы те, возможно, ещё попытались бы успеть спасти хоть кого-нибудь, когда послышался громкий нарастающий вой машины скорой помощи, потому что сам он не слышал ни черта.

` ` `

beast instrumental — mia martina

Джин просыпается от внезапно появившейся тяжести на его боку и сразу же приподнимается, опираясь на локоть и хмурясь от света из не зашторенного окна, к которому глаза спросонья не привыкли. Он протирает глаза и пальцами свободной руки зачёсывает волосы назад, чтобы не свисали на глаза и не щекотали острыми кончиками кожу. Джин трёт между собой подушечки пальцев, которыми зачёсывал отросшие волосы, чувствуя, как те слишком хорошо скользят между собой и подозрительно блестят. Он вздыхает и вытирает их о простынь, чтобы избавиться от жирного блеска, отпечатавшегося с волос. Когда из-за его копошения на мгновение просыпается и рядом лежащий парнишка, ни с того, ни с сего начавший чему-то улыбаться с закрытыми глазами и невнятно говорить хриплым после сна голосом, Ким вспомнил, что во-первых, он не у себя дома, так с чего бы ему продолжать тут разлёживаться, как в своей родной постели, а во-вторых… чужая рука, прижимающая его полностью оголённое тело, скрытое под одеялом, к себе была небрежно скинута, а после он откинул с себя край одеяла и поднялся, свешивая ноги с кровати. После тёплой постели и тепла рядом лежащего тела изменившаяся температура холодит кожу и пускает болезненные мурашки по голой коже плеч и спины. Квартира и правда чужая — слишком хорошо отделана. Нет ободранных кусочков обоев, которые после были Енсой расписаны или заклеены их совместными фотками, между ламинатом(!) и обоями находится аккуратный плинтус, а не деревянный бордюр, просто покрашенный в похожий цвет к линолиуму. Синие стены сейчас почему-то смотрятся нелепо и вообще режут глаз, потому что Джин привык к своим светлым, молочным. Не то чтобы и он, и Чонгук с Енсой не были довольны квартирой, которую снимают напополам… Да, она далека от идеала (и не помешал бы там косметический ремонт), однако в ней тепло, есть всё необходимое для комфортного существования житья. Она далека от идеала, если сравнить с квартирой, в которой он находится прямо сейчас или квартирой всех других богатых мужчин, но в его есть уют и желание возвращаться туда. Здесь же есть желание поскорее уйти и больше не возвращаться никогда. — О чём задумался? — парень, где-то позади пошелестев одеялом и выпутавшись из его манящих объятий, подполз к Джину, ладони пуская скользить по голым бокам и бёдрам, слишком гладким после эпиляции, а губами вновь присасываясь к шее сбоку. — Надеюсь обо мне, — и улыбается. — Я был хорош этой ночью? Ты остался доволен? — Да-да, остался, — отмахивается Ким и со скучающим выражением лица отцепляет чужие руки со своего тела. Ночью это всё было приятно и желанно — спасибо вину годовалой выдержки, которое помогло и расслабиться, и не терять разум. Сейчас от этого хочется просто оттереться. Содрать мочалкой кожу вместе со всеми воспоминаниями, которые, кажется, в очередной раз въелись в кожу, а самому себе дать пощёчину, чтобы было неповадно так себя вести в следующий раз. — Я в душ. Парень проводил Джина (его всё ещё желанное тело) вмиг оголодавшим взглядом до дверного проёма, в котором тот скрылся, а затем вальнулся на спину обратно на постель, которая от тепла их тел ещё не успела остыть, и подложил руки под голову, довольно уставившись в потолок. Джин предусмотрительно закрыл дверь, чтобы этот ненасытный мальчишка не поплёлся следом, чтобы получить приятный бонус после не менее приятной для обоих ночи. Мальчишка — потому что младше его на целых семь лет. Прямая спина вмиг сгорбилась, плечи опустились, а покерфейс, уже став едва ли не родным выражением лица, сменился на усталость и отречённость ото всего. Вести вот такой вот образ жизни, держать планку, порой, тоже очень утомляет. Да, у тебя есть отношения(?) ни на что не обязующие, роскошные подарки и хороший секс. Мужчины, которые не только лживыми лестными словами доказывают, что ты нужен, но и поступками — дорогие шмотки, подарки, подарки, секс. Вот только все они думают, что используют красивого молодого человека, которому сунь плату за хорошо проведённого время вместе подарок под нос и хватит. Но истина в том, что это этот молодой человек использует всех для своей выгоды. А те, глупцы, реально влюбляются. да, бывает и такое. И страдают потом. Джину — не жаль. Джину смешно. Они ведь выдвигали условия, первым и главным из которых было — никакой любви и каких-то обязательств перед друг другом. Наверное, они поэтому и хорошо подружились с Чонгуком. Начало жизненного пути, конечно, разное, но а сейчас «мы как две капельки воды». Вот только он не такой бессердечный. И нищему милостыню подаст (а на что тот её потратит уже не его дело. его дело не пройти мимо протягивающего к нему руку и безмолвно просящего помощи), и все свои старые шмотки, которые остались после предыдущих бойфрендов, раздаст за просто так. А однажды приволок домой брошенную собаку, которая была три дня привязана к перилам магазина через дорогу, из-за чего поздно ночью пришедший Чонгук, который в тёмном коридоре запнулся за неё у порога, устроил скандал, что только псины ему здесь для полного счастья не хватало. Полчаса разбирались и орали, пока Чонгук пытался вытолкать собаку на лестничную площадку, а та рычала и упиралась, не желая уходить обратно в страх, холод и одиночество, Джин же пытался привести весомые аргументы почему они должны оставить животное тут и параллельно давил на жалость (как смешно). Чонгук тогда с разбитым носом ушёл на кухню курить спизженные из кармана куртки джиновы тонкие сигареты (но ничего у него не вышло, он только лишь закашлялся), а Джин и Енса, вступившиеся за собаку, все втроём ушли ночевать на лестничную площадку, в чём выскочили из кроватей. Пусть Чонгук обижает людей, но животных — никогда. Не позволит. Через час, когда Чонгук успокоился, а сразу же не стёртая с носа, с кожи под ним и губ запеклась, он пошёл звать этих хреновых героев и большой комок шерсти, который, к слову, даже щас не вызывает у него желания оставить его тут, а Енса с Джином растеряли всякую гордость и уже было хотели сами зайти в квартиру (они в шортах-футболках, а в подъезде сквозняк гуляет по этажам), так и встретились лоб ко лбу. Чонгук, оглядев всех троих тяжёлым взглядом, отошёл с прохода. А те так и зашли по очереди: сначала Джин, следом Енса, а там уже и собака. Почему-то последней хотелось дать пинка под зад, потому что ну тащилась, как будто завтра надо. Та, когда щёлкнули замки на входной двери, уронила свои кости прямо на пути, из-за чего Чонгуку пришлось резко остановиться, чтобы снова не споткнуться, грязно выругаться шёпотом (ещё раз в нос он получить не хочет) и переступить через свернувшееся калачиком туловище. Потом сели, пока Енса оттирала чужую кровь с кожи и давала подзатыльники, чтобы не ныл, что ему больно, и пришли к компромиссу: до утра собака будет тут, а затем пусть как хотят запихивают её в приют или ещё куда. И не дай Бог его добротой начнут злоупотреблять… Осматривая себя и последствия прошлой ночи в зеркало, Джин желает схватить стеклянный стакан с зубными щётками и швырнуть тот в зеркало. Просил же ублюдка не оставлять на себе следы, так какого прямо сейчас он смотрит на тёмное пятно от засоса?! — Идиот! Ким, забравшись в душ, не брезгует чужой мочалкой, не жалеет геля для душа и щедро поливает и на себя, и на мочалку. Сначала размыливает кожу ладонями, а уже только после трёт до покраснения. Хотел ведь все воспоминания стереть, чтоб утекли в сток вместе с водой и пеной? Намыленная мочалка, потяжелевшая от воды, вскоре летит на дно ванной, а сам Джин подходит прямо под струи тёплой воды и подставляет лицо, сильно-сильно жмуря глаза. Затем тщательно мылит волосы, да так усердно, что пальцы впиваются в кожу головы слегка отросшими ногтями, а после сжимают до побелевших костяшек корни. Больно, а от того хочется сделать себе ещё больнее, хочется распиховаться, но больше всего — заплакать. Просто устал от этой вечной неприязни и осуждения к самому себе. У него никак не получается построить нормальные отношения — сначала мнимое чувство, будто привязан, будто влюблён до безобразия, а потом, когда чувствует взаимное чувство, резко остывает и рядом с тем человеком просто находиться становится тошно. А ведь его сильно любили когда-то в прошлом. Настолько, что когда он, наконец, во всём признался, увидел что-то разбившееся в глазах напротив и кривую улыбку, за которой крик из нутра рвётся. Было неприятно от самого себя так, что хотелось пасть на колени и просить у человека прощения, что он такой. Вот и перебивается теперь чем-то несерьёзным. Поиграется, насытит Дьявола внутри себя и уходит по-английски, когда наскучит. Теперь-то он никому ничего не должен. Адреса своего не даёт никогда и никому — научен горьким опытом. А симку разламывает сразу же — этому научился у Чонгука. Реально удобно, потом и скрываться ни от кого не надо, отсиживаясь дома и прося всех, кого только можно, лгать всё что угодно — что не знают такого, что съехал давно, что убили даже. Только бы отъебались. Когда освежившийся под прохладным душем Джин выходит из ванной, лишь обернув поверх бёдер тонкое полотенце, которым он и вытер лишнюю влагу с тела, и подсушил волосы, парень уже сидел в джинсах на краю кровати, натягивая носки. На душе стало не так тревожно — продолжения уже точно не будет. Ким не постеснялся использовать чужой фен в ванной, чтобы подсушить волосы, но и то не до конца — чтобы не портить волосы (а так как тут нет его термозащиты, которую он не привык таскать с собой), он оставил лёгкую влажность, еле уловимо оседающую на пальцах. Они сами досохнут до конца, пока он собирается тут. — Есть пожелания насчёт завтрака? — парень сидит ещё немного, откинувшись на выпрямленные руки, которые упёр в постель позади себя, и любовно наблюдает за тем, как Джин неспешно собирает по всей комнате свои разбросанные шмотки и уже не обращает на него совсем никакого внимания, а после встаёт. — Закажем что-нибудь, м? Или, может быть, доверишься моим вкусам? А тому, пока он наклоняется за лёгкой блузой с бантом на воротнике, которая соскользнула с основания кровати ещё тогда, когда они даже не успели приземлиться на постель, дурно становится от одной лишь мысли, какой податливый и инициативный он вчера был. И что ему нравилось это, было совсем не неприятно. Было желанно. Джину хочется от мерзкого послевкусия в голове поморщиться, похныкать, как дитё, чтобы Чонгук осудил, как делает всегда, чтобы Енса села рядом и помолчала, лишь погладив по голове. Они вдвоём создают ту самую атмосферу, в которой он бы хотел расти с самого детства. Но женщина, так называемая биологическая мать, написавшая от него отказ сразу после рождения, не дала такой возможности. Однако, когда Джину исполнился год, внезапно объявился папаша. Тот и не знал, что женщина оказалась беременна, а разошлись до того, как то стало известно и ей самой. В общем, тогда у него и появился папаша и бабка с дедом. Наверное, одному лишь деду, который больше всех возился с ним и искренне радовался каждому новому достижению, Джин может мог искренне улыбнуться, обнять и назвать семьёй, потому что папаша совершенно не мог найти подход к своему ребёнку. Только отпугивал его и зарождал ещё большее недоверие в детской головушке. Что бы он не пытался сделать — маленький Джин моментально куксился и начинал плакать, что потом ещё и не успокоишь, и тянуться к деду. Бабка ни разу не упускала возможности обхаять их всех и даже припомнить девку-дуру, которая такая-сякая не ясно зачем родила, сбросила ребёнка на них и ушла. За все неосознанные года Джина она лишь подсказала, как лучше сварить кашу, чтобы она хорошо разварилась и стала мягкой настолько, чтобы не травмировать бедные детские дёсна, и пару раз сходила с ним в поликлинику. Когда Джину было тринадцать, он, как говорится, оказался не в нужном месте, не в подходящее время. Услышав, как бабка надменным тоном вновь отчитывает его отца на кухне, уперев руки в бока и встав в позу королевны, он сначала хотел уже было просто уйти, перед этим закатив глаза, чтобы не слушать очередной бред, который выходит из рта бабки по сотому разу, но брошенные в спину слова «кто просил тебя объявляться тогда, папаша недоделанный? кто тебя просил оформлять отцовство? ты же сам, как ребёнок, — ни черта сам не можешь! а тут ещё один рот припахал» стали как удар в солнечное сплетение — оглушающий, ошеломляющий, когда тебе и больно до звёздочек перед глазами, и страшно, потому что у тебя не получается вздохнуть. Вот оно как, оказывается. Он тут обуза. Подростковую душу тогда задели настолько сильно, что он поддался эмоциям и убежал из дома, не появляясь дня два точно. Ни телефона, ни денег — ничего с собой не взял. А когда пыл остыл, невыносимо захотелось есть и нормально выспаться, а ещё стало даже стыдно, что поступил так необдуманно и глупо, он вернулся домой. Папаша тогда что-то помялил поругал его, а вот бабка истерила страшно и даже натаскала за волосы. Дед расстроился и распереживался за единственного внука настолько, ждал ведь очень, не ложился спать и даже не отходил от окна, надеясь увидеть Джина где-нибудь на площадке во дворе целым и невредимым, что под утро его увезли в больницу с сердцем, а днём позвонили и сказали, что из-за частых переживаний (дед ведь самый спокойный и сдержанный из всех них был, всё в себе держал) оно просто не выдержало. Когда Джину исполнилось шестнадцать, он больше не желал жить с людьми, которые за все эти года так и не смогли стать ему родными. И тут он внезапно согласился с бабкой — лучше бы этот придурок не объявлялся никогда, тогда, скорее всего, боли от утраты самого близкого у него не было бы. И, возможно, ему бы повезло чуть больше и тогда бы он рос с нормальными людьми, окружённый лаской и любовью. Папаша хотя и не смог давать внимания, которое Джин всё равно не желал замечать и совершенно не воспринимал, и родительской любви и заботы, вместо этого нашёл простое решение, став откупаться деньгами. Джин тратил совсем немного, либо совсем ничего, а потом, когда решение уходить им было твёрдо принято и настала пора сваливать отсюда, он лишь оставил себе часть суммы, чтобы снять квартиру хотя бы на несколько месяцев, прежде чем он найдёт себе подработку, а остальное, аккуратно сложенное в стопку, он оставил на видном месте. Тогда и началась его сучья жизнь. Первое время он просто гулял с богатыми дяденьками по ресторанам, магазинам и другим полезным и выгодным для него местам, умалчивал, что ему всего шестнадцать, и, как мог, увиливал от близости. Его крохотной зарплаты с подработки не хватало даже на то, чтобы заплатить за съём квартиры, поэтому пришлось со слезами, соплями и состоянием на грани депрессии регистрироваться на сайте знакомств. Дяденьки покупали ему хорошие шмотки, дарили подарки, которые тот потом продавал и выручал себе деньги. Он питался в ресторанах, потому что в холодильнике не было ни черта. Даже повиснувшей на собственном хвосте мыши. Через пару лет, осознав, что и так не всегда хватает, а со старой квартиры выселили, потому пришлось в срочном порядке искать новую, уже даже не обращая внимания на цену, Джин стал ублажать мужчин не только красивыми обещаниями, красивой мордашкой и мнимыми надеждами, но и пухлыми губами, языком и слюной. И вот тогда-то что-то и щёлкнуло — это не он подстилка, это все эти мужчины, как способ выжить ему одному в большом и страшном мире. Дальше стал выпивать, чтобы чувства (но не разум!) полностью отключались, когда он ложился и раздвигал ноги перед взрослыми очень состоятельными дяденьками. Он не чувствовал всего того ужаса, творившегося внутри него в тот момент, а потому не было желания ни сбежать, ни оттолкнуть. Перед глазами стояли только деньги. Чужая ладонь тянется к кромке полотенца, но потом будто передумывает и ложится на живот, неспешно, круговыми движениями поглаживая кожу подушечками пальцев. Чужие губы снова на его шее сбоку, а вторая ладонь проходится по соску. Джина возвращает в реальность, когда вдоль позвоночника бегут мурашки от дикого отвращения, а потому он, не скупясь на силе, локтем толкает сзади прижавшееся тело и разворачивается к парню с возмущённым лицом. — Можешь заказать себе что-нибудь, — Ким, не медля больше, стягивает с себя полотенце и пихает парню в грудь, наклонившись за укороченными штанами, которые вместе с блузой он откинул на основание кровати, и, не надевая белья, надел сразу их, слегка звеня бляшкой на тонком ремне. — А можешь довериться своим вкусам. Мне всё равно. Джин, быстро сверху натянув блузу и взъерошив волосы, отвернулся от парня, который опешил, уставился на него с искренним непониманием, а после поплёлся следом в коридор, когда чужая макушка спешно скрылась в дверном проёме. — Подожди, что случилось? Тебе не понравилось? Я сделал что-то не так? — тот попытался ухватится за джиново запястье, за которое тот ухватиться не дал. Вот ещё, время его тут отнимать собрался. — Всё так, — отмахнулся Джин, резко бжикая молнией на своих зимних кожаных ботинках и заправляя прядь волос за ухо. — Просто вспомнил, что забыл цветок дома полить. Он же засохнет, нехорошо получится. — Цветок… Чт- — Увидимся ещё как-нибудь, — сорвав свою короткую куртку с крючка, проверив наличие ключей и телефона в кармане и чмокнув воздух, он выскочил за дверь прямо так, зажимая куртку подмышкой. Парень так и остался стоять у самой входной двери, захлопнувшейся прямо у него перед носом, и глупо пялится перед собой. От Джина в его квартире остался только тонкий аромат его дорогих духов, который не смогла смыть вода, а в голове — произошедшее ночью.