buresuretto.

Тэхён приоткрывает дверь в палату, в которую после реанимации перевели его прооперированного и на вторую ногу отца, и просовывает сначала лишь только голову, взглядом упираясь в спину медсестры, скрытую за белым приталенным халатом. Она, поправляя трубку на капельнице, обращает своё внимание на него и тихо здоровается, сдержанно кивнув головой. Тогда мужчина, приняв это за разрешение войти ему, открывает дверь шире, поджимая губы, когда два пакета, повиснувших на запястье, из-за его невнимательности с глухим шуршанием ударяются о косяк. Он воздерживается от извинений себе под нос (да кому они тут нужны?) и проходит дальше, сразу же отставляя пакеты на тумбу на колёсиках. В одном из них новая пижама на смену и два махровых полотенца разных по размеру, а во втором крупные, самые большие, которые он только смог найти в супермаркете, сочные апельсины. И только словив сначала на рыжих, просвечивающих через белый полупрозрачный пакет, а потом и на себе сначала растерянный, а затем полный непонимания взгляд, он осознал, что совершил полную глупость. Отец его сейчас не то что апельсины пережевать не сможет, он даже попить самостоятельно может только с большим трудом. Тэхён стиснул зубы, заставив кожу натянутся на желваки, прикрыл глаза и попытался разгладить пальцами собравшуюся глубокими морщинами кожу на переносице. В голове сейчас совершенно ничего нет, а от того он просто так простоял в магазине целый час, не понимая что ему нужно купить для отца. Будто бы указания он чётко знал, но никак не мог вспомнить, потому что те скрылись, спрятались от него за густым туманом свалившихся разом на него проблем. Но это ещё что! Он, покупая пижаму, хотел уже было заодно купить и тапки, а потом его осознание окатило будто ледяной водой. Пару дней назад его отцу сделали же ещё одну операцию, ампутировав и вторую ногу. Тэхён подписывал документы сам, потому что Тэвон в то время, хотя и пришёл в себя и дал осознанное согласие на операцию, был крайне слаб, даже чтобы просто пальцем пошевелить. Мог лишь моргать (и то, так, будто его веки налиты свинцом) и немного шевелить губами, пытаясь что-нибудь сказать. Кима успокоили, что это временно — просто сейчас его организм ослаб из-за сильного стресса, однако стремительно для его возраста идёт на поправку. То, что он остался жив — просто чудо. Однако, жизни Ким Тэвона уже ничего не угрожает. — Нужно будет увезти с собой, — осторожно сказала девушка, уже взявшись за ручки пакета, в котором находились апельсины, желая отдать их обратно Тэхёну. — Они за время восстановления господина здесь просто испортятся. — Пусть останутся тут, — говорит Ким, не оставляя больше права медсестре спорить и пытаться переубедить его. Она поджимает губы. — Лишними точно не будут. Тэхён больше на неё не глядел, его взор был устремлён на отдыхающего отца. В нос была вставлена канюля, в вену, заклеенная пластырем, игла от капельницы, а к грудине прикреплённые присоски, проводки от которых шли из-под больничной рубахи к тихо попискивающему аппарату, следящего за ровным сердцебиением пациента. — Здравствуй, отец, — мужчина бросает взгляд на руку Тэвона, лёгкое подёргивание которой он узрел боковым зрением, и проходит вглубь палаты. Медсестра ему указывает на свободный стул, стоящий рядом с окном, и Тэхён его за спинку переставляет ближе к кровати. Тэвон, до этого спящий (а может просто лежащий с закрытыми глазами), устало приоткрывает глаза и сразу же переводит его на сына. Уголки его сухих губ так и желают подпрыгнуть вверх, но все изменения, которые отображаются на его лице, это собравшиеся морщинки во внешних уголках глаз — он улыбается и радуется встрече с сыном. — Старайтесь не беспокоить пациента, — напоминает она и складывает какие-то пилюли в блистерах, закрытые колбочки с растворами и снятые резиновые перчатки на металлический поднос. А после, подняв его, собирается уходить. — Сейчас любой стресс может повлиять на ухудшение показателей. — Я не враг своему отцу, — холодно бросает Тэхён и искоса с нескрываемым недовольством зыркает на неё так, будто в последний раз просит выйти. Она, поджав губы от его стального тона, выходит из палаты, забирая и пакет с апельсинами. Раздаст ребятишкам, которых здесь, к большому сожалению, даже по пальцам сосчитать нельзя — их попросту не хватит. Его аура заметно потяжелела, будто бы пытаясь выгнать лишнего человека, и Тэвон не мог этого не заметить. Этим Тэхён пошёл в него. Хёна при жизни часто шутила, что он даже рта может не открывать, чтобы надавить на непонравившегося человека. — Не смотри на меня так, — он хмыкает, замечая на себе суровый взгляд отца. Тэвон может и не всегда выглядел дружелюбным, однако он всегда был добр, справделив и вежлив к людям, а к своей семье особенно. — Она задержалась тут, а мне это не понравилось. Мужчина сказал отцу оставить попытки заговорить сейчас — для этого у них будет ещё достаточно времени в будущем. А пока пусть он наспокое восстанавливается. Тэхён рассказал про удачную (почти) сделку в Германии, немного упомянул про то, как они с Чану не спали двое суток, потому что два внедорожника каким-то образом не доставили сюда, в Корею, а они пытались свериться с документами и понять в чём дело и как это у них мог произойти такой казус. Но с этим они почти разобрались, осталось только кое-что довести до конца. Он, для блага отца, тактично умолчал, что с деловыми партнёрами, с которыми они и заключили сделку, сегодня придётся поговорить иначе. Тэхёна решили обвести вокруг пальца, а он ошибок, увы, не прощает. Ким не заметил, как дверь в палату открылась, а внутрь тихо вошёл Хосок, на лице которого было написано то, что заставило Тэхёна напрячься тоже и мысленно вздохнуть с мировой тяжестью, вновь осевшей на его плечах. Его скулы будто бы стали острее, губы поджаты, а уголки были опущены вниз. Но глаза горели пламенем, как в самом Аду, а это означало лишь одно — ему пора ехать на последнюю в его жизни встречу с этими партнёрами. Хари коротким кивком головы поздоровался с Тэвоном, а после перевёл взгляд обратно на Тэхёна и сложил в покорном ожидании руки за спиной. — Чану уже на месте. Ждёт, — коротко сказал он. — А тебя послал, чтобы самому не получить, да? — мужчина ухмыльнулся и встал со стула, отставляя тот обратно к окну. Хосок стиснул зубы, от чего желваки, на челюсти перекатились, и опустил взгляд себе под ноги, так ничего и не ответив, — Едем. Когда Тэхён подошёл к койке отца, чтобы попрощаться и оповестить, что завтра он заедет снова, Тэвон нашёл в себе силы поднять руку и схватить сына за запястье, сжав то пальцами. Он в упор смотрел, будто читал его насквозь и наказывал как отец, пытающийся уберечь своего ребёнка, просил не делать глупостей, быть сдержаннее. Быть человечнее. Тэхён накрыл его ладонь поверх своей, слегка сжав пальцы, и прикрыл глаза, дав тому ложную надежду на то, что всё и правда будет в порядке. Но Тэвон знает, чей Тэхён сын, а потому, когда за последним вышедшим закрывается дверь, он тяжело вздыхает и переводит взгляд в окно. Он ведь тоже слушал только себя и делал так, как считал нужным.

` ` `

Чонгук неловким движением пальцев поправляет очки на переносице, сидя на белом кожаном диване под холодным взглядом женщины, которая повторно диктует ему правила и то, что будет входить в его обязанности, когда он к ним, наконец, приступит. Он иногда кивает, как болванчик, пытаясь создать видимость того, что он внимательно слушает и впитывает всё, как губка, иногда пытается вставить и своё слово, намеренно заикаясь и говоря крайне тихо, но сразу же опускает взгляд и весь сжимается, когда его грубо перебивают, показывая, где его место. Им обоим такое только в плюс — Чонгук набивает себе статус, чтобы в дальнейшем это сыграло ему на руку, а женщина в очередной раз потешет своё самолюбие, вот так вот бессовестно вытирая о него ноги. Заходя на порог этого особняка, он молился про себя, чтобы не засмеяться в самый неподходящий момент от того, каким образом ему придётся прикрываться несколько месяцев и насколько он в этом всём нелепо выглядит: огромные очки со стёклами без диоптрий (но никому об этом знать не обязательно) и в толстой оправе, которые он купил в дешёвом магазинчике по пути (вообще-то, и не надеясь особо на такую находку), растянутый от старости вязаный жилет в ромбик, который ему подогнал Джин. Откуда такое у него оказалось в шкафу неясно, однако сыграло на ура и очень пригодилось. Между ног у Чонгука зажат его огромный рюкзак, в который кое-как запихнулась сменная одежда — толстовка и кроссовки, которые он переоденет, прежде чем вернуться домой. Джин, заподозрив неладное, попытался выспросить у него в чём дело. И, что искренне поразило Чонгука, было то, что даже после его грубого «если тебе отказали в ответе, значит надо отвалить», Ким всё равно помог ему улизнуть из дома без лишних вопросов Енсы о его странном внешнем виде. Однако, поставил условие, что Чонгук расскажет ему от и до во что влип, на что получил средний палец и захлопнутую входную дверь прямо перед носом. Вот ещё, командовать он тут собрался. — Значит, — заговаривает женщина, сложив руки на груди, — по твоим кивкам после каждого моего слова, я могу сделать вывод, что ты действительно всё понял? — Д-да, — кивнул Чонгук, не поднимая на неё взгляда, — в моей семье было несколько детей, поэтому почти всё своё детство я- — Меня не интересует твоё детство, — грубо оборвала она, смотря время на белых наручных часах с тонким ремешком, холодящим кожу. — Только лишь то, что ты будешь качественно и беспрекословно выполнять свою работу. Всё-таки я доверяю тебе самое дорогое. Имей в виду, что за моих детей ты отвечаешь своей головой. — Конечно, — он осёкся, когда слишком резко и раздаржённо ответил ей, за чем последовала вздёрнутая верх бровь. Женщина не стала заострять на этом своё внимание и Чонгук даже остался благодарен за это. Ещё ему не хватало свалившихся на голову проблем сразу же. — Я не подведу вас. — Очень хотелось бы на это надеяться, — женщина с презрение снова скользнула по нему сверху вниз, — потому что ранее был довольно неприятный для нашей семьи инцидент, после чего мне пришлось снова искать няню. И да, чуть не забыла, — она звонко крикнула два имени, бегая взглядом по потолку и, видимо, прислушиваясь: услышали её или нет. Когда наверху откликнулся один из детей, а после послышался топот детских ножек (наверное, на перегонки) на лестнице, ведущий на второй этаж, она поудобнее устроилась в приятном ожидании. Чонгук взглядом проследил за двумя фигурками, которые выбежали из-за угла и остановились аккурат напротив усевшийся в кресло женщины. Честно говоря, его ввело в небольшое смятение то, что дети, будто собаки, по одной команде «ко мне», не ослушались и выполнили её. Даже он, будучи ребёнком не избалованным, мог спокойно, без зазрения совести проигнорировать просьбу ещё живых родителей. — Итак, Сонхва, — она серьёзно обратилась к девочке, одетой в коричневую водолазку, поверх которой висел сарафанчик, — Вонхо, — перевела взгляд на мальчика, у которого была похожая одежда, только вместо вельветового сарафана короткая жилетка и шорты до колена, — Поздоровайтесь и познакомьтесь, этот молодой человек с понедельника будет вашим пестуном, пока нас с отцом не будет дома. Сонхва и Вонхо синхронно повернулись вокруг своей оси и наклонились перед Чонгуком, держа руки по швам. Они были ещё совсем малышами, с милой припухлостью на щёчках, однако взгляд был поистине смышлёный, взрослый, — Чонгук не побоится употребить такое слово по отношению к ним. — Здравствуйте, — прозвучало в унисон, а после Сонхва и Вонхо низко поклонились. Женщина осталась довольна, видно, оценив покладистость и вежливость своих детей, за которых не пришлось ей краснеть, однако Чонгука это смутило. Странная эта семейка, — думается ему. Но он быстро выкидывает это из головы — ему просто всё равно. — Можете вернуться к себе, — со сдержанной улыбкой на накрашенных губах она проследила, чтобы две фигурки также быстро, как прибежали, так и удалились с поля зрения, когда она «незаметно» двинула головой в сторону. А после вернулась глазами к Чонгуку и, накинув ногу на ногу, обхватила пальцами своё колено. — И всё-таки я забыла сказать, что, скорее всего, иногда мне придётся оставаться у матери. Она больна и за ней нужен присмотр, — Чонгук хотел было заикнуться про дом престарелых или сиделку, но прикусил язык и опустил взгляд, чем вызвал надменный смех у женщины. — Конечно, это не твоё дело, но я всё равно отвечу и утолю твоё любопытство: мне просто нужно немного постараться, чтобы своё наследство она внезапно не переписала на мою сестру. — Но разве вам совсем не жаль её? Она любит вас и- Женщина внезапно расхохоталась, с замедлением прикрывая бордовые губы ладонью. Кажется, это даже было искренне. Чонгук и не понял, как раздражение взорвалось в венах, а эту захотелось схватить за волосы. Какие же все меркантильные и алчные, что аж тошнит. Хочется выколоть себе глаза, чтобы не видеть ужаса, творящегося вокруг, хочется закрыть себе уши, чтобы не слышать эти мерзкие слова. Он сжал пальцами край вязаной жилетки и исподлобья посмотрел на неё. — Она любит только себя и деньги своего мужа. Собственно, — она, наконец, встала, одёрнув короткий красный кардиган и тут же смерила Чонгука равнодушным взглядом. — Яблоко от яблони недалеко падает, — себе под нос. — Ты можешь быть свободен. Твой рабочий день начинается с понедельника. Остальное ты всё услышал. Чонгук поднялся тоже, подцепляя ручку на полу стоящего рюкзака, и поклонился, прощаясь с женщиной. Та, ничего не ответив, лишь скрылась с поля зрения, оставив его в одиночестве посреди большого, дорого отделанного зала.

` ` `

Clinton Shorter — Raid

Две машины, одна за другой, подъезжают к бывшему зданию огромного завода, останавливаясь у его ржавых, закрытых на толстую цепь, облетающую прутья, и большой замок ворот. Напротив них уже стоит машина Чану и ещё один внедорожник. И ни в одной из них ни души, зато виден тусклый свет через грязное окно на первом этаже, на котором пущена трещина в самом углу. Хари указывает Тэхёну на погнутые прутья ближе к кустам, через которые они спокойно проходят, чтобы попасть на территорию двора, с которого они и пройдут внутрь самого здания. Которое, к слову, не вызывает доверия совсем, лишь желание свести брови к переносице и поскорее убраться отсюда. Даже у Кима. Снег под подошвами ботинок скрипит и проминается, кое-где он смазан, кое-где отпечатались непонятные следы: то ли роняли людей, то ли они сами падали, то ли их вовсе тащили силком. Мужчина в темноте не замечает разбрызганных каплей крови. Хосок пропускает Тэхёна первым и заходит за ним следом, прикрывая за ними тяжёлую металлическую дверь с неглубокими вмятинами и поросшим с годами мхом, которая отозвалась неприятным скрежетом. Их встречает длинный (кажется, что, вовсе бесконечный) холодный коридор, проходя дальше вглубь которого можно оказаться в кромешной тьме. Но ни один из мужчин не испытывает даже лёгкого тремора в руках, глядя в жуткую чернь. Не страшно, просто неприятно находится в такой давящей атмосфере, где не только что-то вдали капает, звоном отдаваясь о железо, но и попискивание крыс на пару со спёртым плесневелым запахом. Они спокойно движутся вперёд по пути, освещённым фонариком в руках Хосока. Не хотелось бы напороться на какую-нибудь старую балку с гвоздями или провалиться из-за обрушенного в некоторых местах пола. Ещё хуже — голодные, замёрзшие и одичавшие крысы, которые бы могли напасть. С каждым шагом их приближения к месту, голоса становятся отчётливее, висящая на потолке еле светящаяся лампочка, медленно покачивающая от сквозняка на длинном неровном проводе, отбрасывает тени людей на пол и стену. Хари за ненадобностью убирает фонарик во внутренний карман жилета. Мужчина хмурится, когда слышит басистый голос одного из их охранников, который кому-то грубо говорит заткнуться и сидеть ждать. Хосок, идущий позади, перед самым входом с невозмутимым видом, будто какую-нибудь газету с неинтересными новостями читает, перезаряжает пистолет, взятый из нагрудной кобуры, а затем опускает руку вдоль туловища, так его и не убирая. И выглядит так невозмутимо и расслабленно, что Тэхён бы, если бы умел, обязательно позавидовал бы. Для него подобные места — грязные, тёмные и жуткие, будто бы отдушина, будто бы пристанища для душонки с гнилью. Хари — убийца и страшный человек, но Тэхён почему-то о нём большего и лучшего мнения, чем должен быть. С ним не страшно даже наедине идти по пустому коридору заброшенного завода. Когда они, наконец, заходят в помещение, слабо освещённое светом, то напарываются на спины Чану и двух охранников. Тэхён не сразу замечает сидящую на полу мужскую фигуру, наручниками прикованную к облезлой батарее, а рядом с ней ещё одну — лежащую без сознания в луже крови. — Я, кажется, просил оставить в живых обоих, — Чану, не поворачиваясь к подошедшему Тэхёну, лишь сжимает зубы в ответ на его стальной тон голоса и складывает руки на пояснице. — Да не сдох он, босс, просто сознание потерял, — отзывается один из охранников. Он, не спеша, подходит в лежащему и в подтверждение носком берца подпинывает того в бок. Однако, когда ответа не последовало, да даже простого содрогания тела или стона, Бом давит грязной подошвой на свежую рану на бедре. — Уважаемый, пора подниматься. Bitte steh auf.* — с явной издёвкой, с грубым акцентом, режущим уши Тэхёну. Это всё, что Бом сумел сейчас вспомнить ещё со времён школы. — Он пытался сбежать, — Чану коротко смотрит на Кима. — В темноте шибко не разглядишь ничего, вот он и напоролся бедром на гвоздь, когда упал, фашистский урод, — Бом со вторым охранником громко загоготали, смотря на лежащего в полубессознательном состоянии немца, как на шлюху в каком-нибудь стрёмном притоне. Ну точно не как на человека. Тэхён подошёл к сидящему в сознании мужчине, который вертелся, пытаясь скинуть мешок с головы, и присел перед ним на корточки. Звук ударяющейся цепки от наручников о батарею стал раздражать перепонки, поэтому он сорвал мешок с головы, наблюдая, как мужчина стал вертеть головой, чтобы убрать растрёпанные и мешающие волосы со лба, до этого с идеальным косым пробором уложенные гелем, а затем кинул озлобленный взгляд прямо Киму в глаза. — Was zur Hölle ist los?!* — прокричал мужчина, в упор пялясь на Тэхёна и скалясь окровавленными зубами. От носа до самого подбородка растеклась широкая дорожка запёкшейся крови, а потому он лишь на мгновение с недовольным видом обернулся к Бому. Тот лишь пожал плечами, даже не пытаясь оправдаться или поинтересоваться чего это сразу претензии все к нему. Второй охранник никогда не спешит размахивать прикладом автомата или кулаками, дожидаясь команды, а этот, видно, думает, что у него внезапно появилось больше привилегий. Ким поворачивается обратно и смотрел прямо в выпученные светло-голубые глаза, пылающие бешенством и ненавистью, и ни одна его мышца на лице не дрогнула. Он, чем заставил немца покраснеть от злости, а его ноздри яро расширяться, неискренне улыбнулся, всё также продолжая смотреть с полным равнодушием в глазах. А потом ещё и ладонью похлопал по щеке, да с такой небрежностью, что у Штольца венка на лбу вздулась. Он резко мотнул головой, убирая со своего лица чужую ладонь. — Warum haben Sie mich betrogen, Herr Stolz?* — Тэхён до сих пор оставаясь крайне спокойным, грубо схватил мужчину за подбородок, когда тот попытался отползти от него. Он издавал гортанные звуки, похожие на приглушённый рёв, и рычал ругательства. — Denken Sie, Sie können damit durchkommen?* Немец сморщился в лице, собираясь смачно плюнуть Тэхёну в лицо, но Хосок подоспел во время, подошвой грубого ботинка резко пихнув того в плечо, от чего мужчина, не удержавшись, повалился на бок, ударившись головой о бетонный пол, и взвыл, широко открывая рот, когда его запястье, прикованное наручниками к батарее, неестественно вывернулось. Однако, щелчка сломанной кисти не последовало. — Du, Schlampe*, — взревел тот. — Ich werde dir den Kopf brechen, wenn du wieder versuchst, mich anzuspucken*, — спокойно сказал Тэхён и за ворот пальто, на котором уже осел слой въевшейся пыли, поднял того обратно на колени, сажая перед собой. — Antworte, wenn ich dich frage.* — Ich werde dir nichts sagen, du dreckiger Bastard!* — прошипел немец, морща нос и глядя исподлобья, и сплюнул на пол рядом с ним кровавую слюну. Тэхён, не задумываясь, ударил его в челюсть, заставляя повалиться взад себя. Штольц ударился затылком об острый выступ батареи и заорал, сморщившись. Когда он снова повалился на бок, на месте слезшей краски остался след от крови с его затылка. Тэхён поднялся с колена, на которое упал сам, когда размахивался, и неохотно отряхнул его, переведя взгляд на окончательно приходящего в себя второго мужчину. — Тэхён, — Чану подошёл с хмурым видом, перебирая в руках какие-то документы, — знакомое название у компании, не находишь? — он протянул один из листков, выдернув его из тонком стопки, скрепленной скрепкой, и ткнул пальцем на название компании в кавычках. — Разве это не… Ким резко выхватил листок из чужих рук и повернулся на свет, чтобы чётче разглядеть буквы. «Firma Stolz». Тэхён, даже не дочитывая дальше, тут же смял листок в пальцах и расхохотался, как безумный, заставив Бома кинуть взгляд искоса и отойти от греха подальше в тень. Обстановка вокруг него была настолько тяжёлая, что, казалось, Тэхён сейчас просто взорвётся. У него были некие предположения насчёт этого Штольца и серьёзных проблем, связанных с этой фамилией, отца в прошлом, но разве мало в Берлине людей с такой фамилией? — Разберитесь с ними, — Ким, вновь вернув себе своё пугающее хладнокровие, слепо швырнул листок в сторону и повернулся к тяжело дышащему Штольцу, лежащему на полу ещё в сознании. Он до сих пор смотрел на него. Смотрел и желал прожечь взглядом Кима, который возомнил себя тем, кто может решать чужие судьбы. — Du wirst genauso sterben wie deine Mutter!* — едва ли не по слогам прошипел немец, заставив мужчину встать, как вкопанного возле выхода из помещения, когда тот уже собирался выйти. Ему бы упасть на колени, будто бы оглушённым кувалдой, ему бы окончательно слететь с катушек, ему бы впору сорваться с цепей, которыми он себя удерживает внутренне, вот только светлый образ матери, который возник перед глазами, не позволил ему замарать руки кровью. Кровью, которая бы пролилась из-за вырванного им наживую языка из рта Штольца. Она никогда бы не хотела, чтобы её единственный и горячо любимый сын так низко пал, чтобы начать убивать. Она бы просто этого не пережила. — Отрежь его длинный язык, — спокойно обратился он к Хосоку, повернув лишь голову. — Заставь жрать его собственный язык прямо с пола. — А что с этим делать? — спроси Бом, кивая подбородком на второго мужчину, окончательно пришедшего в себя, который поджимал к груди колени, уже, кажется, и не обращая внимания на резкую боль в раненом бедре, и смотрел на них всех глазами, полного отчаяния и даже не пытаясь скрыть свой животный страх. Когда тот внезапно скривился в лице и истошно заорал, покраснев, видимо осознав, что живым отсюда он уже не выберется, Бом сморщился и наспех нашёл какую-то старую засохшую тряпку, совсем не заботясь, что та вся в грязи и пыли, и, используя как кляп, грубо затолкал тому в рот. Мужчина глухо взревел, начал в отрицании мотать головой и пытался вытолкнуть тряпку языком из своего рта. Холодный пот, стекающий крупными каплями, стал смывать грязь со лба и щёк, оставляя рваные разводы. — Можешь его трахнуть, — Тэхён сверху вниз смотрел на взревевшего в тряпку мужчину с нескрываемым отвращением. — А после просто сверни ему шею. Когда Ким вышел, не став дожидаться Чану, в спину ему посыпались грозные крики и рычание Штольца о том, что он обязательно восстанет из Ада, чтобы прийти по его грязную душу. А ещё «Du wirst wie ein Hund sterben!»* Он слышал, как нечеловеческим воем взревел немец, которому Хару отрезал болтливый язык, и как он стал издавать бюлькающие звуки, захлёбываясь, потому что всё ещё пытался орать и проклинать, когда тёплая кровь хлынула в горло.